Открытый брак - Ольга Джокер

— Я никого не боюсь, Поля.

Почувствовав, как капли подтаявшего мороженого стекают по пальцам, негромко чертыхаюсь и лезу в сумку за влажными салфетками.

— Я боюсь… — проговариваю шёпотом.

Правды. Разоблачения. Развода. Перемен. Но больше всего — ошибиться и перепутать по-настоящему значимое и важное с чем-то другим.

— Вы помирились?

Я поднимаю голову и дёргаю уголками губ. Прямой намёк-вопрос вышибает из лёгких весь воздух. И никакая дыхательная техника, сука, не работает.

Мы пытаемся с Наилем делать шаги навстречу друг другу. Ступая голыми ступнями по битым осколкам. Закрывая глаза на ошибки и слабости. Создавая кривую иллюзию того, что за пределами семьи никого важного и значимого больше нет. Ни Саши, ни Насти. Правда, не всегда получается.

— Кто тебе сказал, что мы поругались?

Саша хмыкает и одаривает меня улыбкой. Если бы я не знала его, как облупленного, то подумала бы, что искренней, но нет.

Он делает шаг вперёд. Забирает у меня из рук салфетки. Задевает пальцами сверхчувствительную кожу и цепко открыто смотрит.

Я чувствую озноб по всему телу. Наверное, Журавлёв хочет спросить, что же я тогда делала у него дома, благочестивая жена и мать, если между мной и Наилем всё ок, но улавливает, что не стоит. Помимо того, что я его читаю, это действует и в обратную сторону.

— Марина сильно на тебя похожа.

Качаю головой, будто не веря.

— Ты первый, кто об этом сказал. Она копия отца.

Мне кажется, озвучь Саша ровно противоположное, я бы тоже протестовала и спорила, потому что иначе сейчас не могу.

Потому что не просила. Потому что ни к чему. Потому что нервничаю. Потому что в данный момент мы не делаем ничего предосудительного, а за грудной клеткой гораздо болезненнее давит, чем два дня назад. И волнами накатывает то стыд, то совесть. В первую очередь перед самой собой.

— Улыбка твоя.

Вздёргиваю плечами, отворачиваюсь. В конце концов, соглашаюсь:

— Пусть так.

Спустя сто метров я отвлекаюсь на Мышку. Открываю бутылку воды, помогаю вымыть руки. По-доброму причитаю, что сильно испачкалась.

Саша видел меня разной. Очень-очень. Раздраженной, сломленной, страстной и раскованной, но сейчас, в роли заботливой матери — в первый раз. И я так же впервые рядом с ним чувствую себя на несколько позиций беззащитнее и слабее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Мам, а можно мне в верёвочный парк?

Мои реакции слегка заторможены. Обычный, казалось бы, вопрос, я пытаюсь переварить несколько долгих секунд.

— Да, конечно. Не испугаешься?

— Это ты боишься высоты — не я.

Кивнув, чувствую на себе взгляд. Тру щёку, показывая, что мне неприятно. Стужа вдруг сменяется прежней невыносимой жарой, которая на контрасте с холодом образовывает капельки пота по позвоночнику.

— Точно. Это я трусиха — не ты.

Заплатив за аттракцион безналом, внимательно слежу за тем, как Мышке цепляют на голову шлем, а на талию и бёдра крепят защитные ремни и тросы. После короткого и понятного инструктажа — запускают на маршрут.

— Когда мне было пять лет, мать много работала по сменам, а отец таскал меня с собой по делам. Помню, мы заехали якобы по работе к какой-то милой доброй девушке. Меня накормили и отправили рисовать, чтобы не отвлекала. Поначалу было довольно увлекательно, а потом наскучило. Я вышла из комнаты и собственными глазами увидела, как папа чересчур ласково трогает свою «подругу», с которой и я хотела дружить. Знаешь, в голове был полнейший диссонанс.

Упираясь спиной о дерево, запрокидываю голову. Делюсь сокровенным.

— Позже я рассказала об этом маме. Был грандиозный скандал с выяснением отношений. Да не один. И знаешь что? Мать простила отца и сделала вид, что ничего и не было, а вот со мной он так и не смог нормально общаться. Всегда вёл себя холодно и отстраненно. Наверное, потому что не простил.

Это сейчас я понимаю, что отец сам проебался. Не я. А тогда — происходящее казалось почти что концом света.

— Я достаточно вменяемый, Поля, — произносит Саша. — И, конечно же, не собираюсь трогать тебя на глазах у дочери, как бы ни хотелось.

Тихо хмыкаю. Не благодарю, естественно, но выдыхаю и даже чувствую легкий укол вины за то, что накинулась.

Наблюдая за тем, как Мышка доходит до конца длинной лестницы, вжимаю ногти в ладони до отчётливых полумесяцев.

Дочь оборачивается. Вскидывает руку и растягивает губы в неестественной улыбке. Глаза — полные паники. В нашем городке тоже есть веревочный парк, но куда менее масштабный и низкий.

— Ма-ам, а ты не хочешь пройтись вместе со мной, чтобы мне не было скучно?

Маришка действительно никогда не была трусихой, но сейчас, очевидно, дико боится.

— Если не хочешь продолжать — лучше спускайся.

— Я хочу, но недостаточно уверена в своих силах.

Тонкие ножки дрожат. С груди рвётся вскрик, когда дочь делает первый неуверенный шаг по маршруту.

— Позволишь?

Спокойный голос Саши, который включается в разговор, я воспринимаю остро, как и предложение помочь. Но, тем не менее, соглашаюсь.

Проходит минута и Журавлёв надевает обмундирование. Без инструктажа поднимается на высоту, ставит карабины перед Мышкой и таким образом вырывается вперёд, чтобы помочь пройти этапы на собственном примере. Где-то подсказывая советом. Где-то придерживая раскачивающиеся деревянные доски.

— Мам, сними на видео! — кричит на кураже дочь, у которой теперь всё-всё получается.

Я достаю камеру, стоя внизу. Навожу фокус. И почти беззвучно стону, потому что Саша попадает в кадр, хотя его там быть не должно.

— Ну как?

Марина машет рукой и задорно смеется. Знаю, я бы туда не полезла. Ни за что. А если бы дочь сошла с маршрута и спустилась вниз, мне бы потом пришлось весь вечер её успокаивать, чтобы не расстраивалась.

— Супер! Ты молодец — уверено идёшь!

Я стараюсь не