Открытый брак - Ольга Джокер

Усмехнувшись, упираюсь ладонями в твёрдую, как камень, грудь. Легонько толкаю.

— Не обольщайся.

Саша перехватывает мои запястья и начинает гладить большим пальцем ровно там, где часто-часто бьётся пульс, наслаждаясь очередным моим уязвлённым состоянием. Затем неохотно отступает и выходит из ванной комнаты.

Закрыв за ним замок, слышу отдаляющиеся шаги и приступаю к задуманному. Включаю кнопку, прохожусь горячим воздухом по белому кружеву. Меня ничуть не смущает, что розовый фен принадлежит Насте. В данном случае трогать чужое я абсолютно не брезгую. Она ведь тоже нет.

— Закажем что-то на ужин?

Я возвращаюсь в гостиную спустя десять минут и замечаю Журавлёва у кухонной столешницы. Он откупоривает пробку шампанского с глухим хлопком и достает из верхнего шкафа бокалы. Я могла бы помочь, но чувствую, что Саша и сам неплохо справляется.

— Я не голодна. Разве, если ты хочешь…

Мы долго катались наперегонки по полупустой трассе. Было ярко и азартно. Я часто выигрывала, но только потому, что мне позволяли это делать. Журавлёв, как коршун, носился за мной и не давал возможности другим автомобилям даже приблизиться. Это веселило. И льстило, конечно же.

— Для чего ты приехал? — интересуюсь, сев на мягкий диван и поставив ступни на светлую обшивку. — Сам сказал, что будешь ждать, пока я сделаю выбор. Не будешь настаивать и давить. И что по-другому тебе и не надо.

Несмотря на то, что в моих вопросах море претензий, я ни капли не злюсь. Саша появился вполне вовремя, когда со всей силы крыло. Он как личный анестетик, но только безвреднее. Наверное.

С Наилем сложно и нервно. Я бешусь, но не клеится. С Журавлёвым ровно наоборот — во много раз легче. Кажется, я начинаю понимать, откуда взялись переписки Наиля и Насти. Жена чужая и отталкивает. Настя — проще и понятнее, и дарит то самое недостающее внимание, ничего не требуя взамен. Потому что у неё, мать вашу, такие глубокие чувства впервые в жизни.

Я понимаю, да. Но не оправдываю. То, что мы делаем — это априори плохо.

Саша подходит к дивану и ставит на журнальный стол алкоголь и нехитрые закуски. Бокал на тонкой ножке я тут же подхватываю.

— Пока ты сделаешь выбор, можно двинуться умом, Поля.

Я забавляюсь, пригубляя вино:

— У тебя просто слабая психика.

— У меня терпение на нуле. Увидел отметку у Миры. Понял, где можно искать. Сорвался. Всё просто.

Ответ банальный донельзя, но вышибает из лёгких весь воздух. Я глотаю всё до единого слова. И мне вроде бы мало.

— Не думала, что ты настолько активный пользователь социальных сетей.

Журавлёв садится на пустующую половину дивана, а я упираюсь ступнями в его бедро, чтобы отодвинулся и занял кресло. Вместо этого он невозмутимо кладёт мои ноги перпендикулярно своим и накрывает ладонью щиколотки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— С тобой приходится стать ебучим задротом. Я порой телефон расхерачить хочу, потому что пялюсь в него двадцать четыре на семь в ожидании хоть чего-то — звонка или предложения.

Сделав глоток шампанского, перекатываю на языке колючие пузырьки. Небольшая доза алкоголя делает свое дело — нагревает и расслабляет тело.

— Это очень мило.

По-доброму усмехаюсь. Понимаю, что мне не хочется ни подкалывать, ни язвить. Только купаться во внимании, которое сладкой патокой распространяется по организму. Сколько продлится этот эффект — не знаю. Как показывает практика, в этом мире нет ничего постоянного и стабильного.

— Почему ты не любишь детей? — задаю давно интересующий меня вопрос.

Сказать, что вижу удивление — не могу, но Саша явно выглядит озадаченным. То ли он не намерен отвечать, то ли не собирался озвучивать правду вообще никому.

— Проблем нет. Я в курсе, что у тебя есть девятилетняя дочь Марина.

— Я в курсе, что ты в курсе. Вопрос в другом.

Журавлёв постукивает пальцами по коже. То давит, то гладит.

— Не то чтобы не люблю — себе не хочу.

— Это из-за отца?

Находим зрительный контакт и неотрывно друг на друга смотрим. Тема действительно деликатная и, должно быть, не такая увлекательная, как хотелось бы Саше, но мне — да.

— Думаешь, боюсь, что воспитаю такого же урода, каким воспитал он меня?

Карие глаза сужаются, уголок губ дёргается. Мне почему-то не смешно.

— Нет. Вы абсолютно разные.

— Правда? Ты знаешь, чем я занимаюсь?

Потянувшись к пульту, наобум включаю первый попавшийся канал, чтобы было куда отвлечься, когда станет невыносимо.

— Примерно, — жму плечами. — Проверяешь и контролируешь госзакупки.

— Это в идеале. По факту — закрываю глаза, когда нужно. В этом мы как раз таки очень похожи.

Я опять пью, чувствуя, как по венам несется алкоголь и ударяет в голову. Добавки поблизости нет — бутылка шампанского осталась на кухне. Это, видимо, потому, что Журавлёв предпочёл бы, чтобы я была при трезвой памяти.

— Что делал твой отец? С тобой?

Я кручу бокал в руках. Красивый — с эффектом цветного зеркала. Сердце в этот момент гулко-гулко колотится.

— Прости, запамятовал — я на сеансе у психолога, или мы просто с тобой выпиваем?

— Просто выпиваем. Только мне интересно.

Не о супругах же нам разговаривать? Какой смысл?

Саша шумно выдыхает и проводит пятерней по отросшим волосам.

— Ломал. Пиздил по поводу и без. По черепу, почкам, копчику и солнечному сплетению. Так, чтобы не оставалось следов. Я сопротивлялся, но до поры до времени. В один прекрасный момент сильно проебался и остался должен отцу. У него был на меня компромат.

Журавлёв рассказывает спокойно и размеренно. Каждое слово выверено, а меня трясет. Не потому, что трушу, а потому что жаль.

— Теперь что? Отрабатываешь за тот проеб?

Язык развязывается. Я почти готова к честным ответам. Жаль, не от мужа. Там будет больно, а тут — в пределах допустимого.

— Теперь компромат есть и у меня на него.

— Воспользуйся.

Саша