Поэма о Шанъян. Том 3–4 - Мэй Юйчжэ

– Скончалась вдовствующая императрица?

Ло-эр покачал головой.

– Вдовствующая императрица скончалась несколько лет назад.

– Значит… – Вдруг голос госпожи Яо стал резким.

– Императрица Цзинъи. – Ло-эр вздохнул. – Говорят, красавице часто выпадает горькая доля. Она никогда не думала, что станет го-му [210]…

Не успел он договорить, как позади него раздался грохот – господин стоял под окном, заложив руки за спину, а стол с книгами был опрокинут.

Старые книги были разбросаны по полу, в воздух поднялась пыль.

Двери были открыты, подул сильный ветер, и зашелестели книжные страницы. Стопка старых рукописей, засунутых в одну из книг, вылетела и разлетелась по комнате во все стороны.

Первой закричала Ли Го-эр:

– Ой-ой!

И бросилась подбирать листы с чернильными пятнами.

Старые, пожелтевшие листы бумаги, необыкновенно тонкие, парили в воздухе, несколько улетело за дверь, и их снова и снова подхватывали порывы ветра.

Ло-эр пришел в себя и только в этот момент заметил царивший на полу беспорядок. Он тут же позвал Хутоу, чтобы тот помог все убрать.

– Господин, господин! Оно в колодец упало! – кричала Ли Го-эр.

Обернувшись, господин в скромных одеждах застыл. Рука его замерла в воздухе, и он растерянно смотрел на кружащиеся в воздухе листы. Ло-эр позвал его, но взгляд господина был направлен в неизвестность. За стены двора, за горы, мимо облаков в небе… Солнечный свет сошелся на переломе времени и врезался в окно, ослепив глаза белыми бутонами света. Солнце осветило белое, без кровинки, лицо господина.

Госпожа Яо застыла – в ее ушах без конца звучало «императрица Цзинъи»… Все казалось нереальным. Словно во сне. Открыв глаза, она видела перед собой разбросанные по полу книги, а в воздухе кружили листы бумаги… Одна из страниц закружилась прямо перед ней и медленно приземлилась у ног господина. Господин продолжал ошеломленно стоять на месте. Перед ним словно не было ничего, лишь пустота.

Госпожа Яо открыла рот, она хотела позвать его по имени, но слова застряли у нее в горле.

Наконец, он шелохнулся, медленно наклонился и поднял с пола упавшую страницу. Он видел ее прямо перед собой, но никак не мог схватить кончик дрожащими пальцами. Госпожа Яо больше не могла смотреть на это – она подошла к нему и подняла листок. Его вытянутая рука просто повисла в воздухе. Госпожа Яо вложила лист бумаги ему в руку… Рука его дрогнула, и лист снова упал на пол. Не дожидаясь, пока госпожа Яо поможет ему, он, держась за дверной косяк, медленно вышел.

– Господин! – растерянно позвал его Ло-эр.

Тот шел не оглядываясь. Когда он перешагнул порог, тело его пошатнулось.

Ло-эр поспешил к нему на помощь, но тут раздался голос госпожи Яо:

– Не нужно.

Оглянувшись, Ло-эр посмотрел на сидящую на полу госпожу Яо. На ее несчастном лице появилась слабая улыбка.

– Не нужно беспокоить его.

Хутоу и Ло-да наконец пришли в себя.

Ло-да не понял, что произошло, – может, он что-то не так сказал? Но его лицо резко покраснело от смущения.

Хутоу опустился на колени, взял листок бумаги и робко протянул его госпоже Яо.

– Госпожа Яо, не плачьте, пожалуйста.

Госпожа Яо растерянно посмотрела на Хутоу и улыбнулась.

– Не буду…

И в этот же момент она почувствовала на лице горячие слезы.

Она взглянула на исписанный тонкими небрежными иероглифами листок. Господин написал это сразу, как они оказались здесь и он оправился от тяжелой болезни.

Неровен ласточки полет, изгиб крыла нестройный.

До края родины веду, покуда в мужа дом не вступит.

Из виду скрылась вмиг она, и льются слезы, точно дождь.

Неровен ласточки полет, то вверх взмывает, вниз падет.

Края родные далеки, покуда в мужа дом не вступит.

Из виду скрылась вмиг она, и льются слезы непрестанно.

Неровен ласточки полет, и птичий крик мне слышен.

На юг сопровожу ее, покуда в мужа дом не вступит.

Гляжу я вдаль – ее не вижу, тоска мне сердце страстно рвет.

Чжун-госпожа – верна навек. Безмерна сердца глубина.

Душою ко всему добра, а в сердце – к себе строгость.

И вдохновеньем стала мне, как в память о почившем государе [211].

Экстра 2. Зеленые одежды[212]…

– Отнесите это императору, старая рабыня не осмелится…

Разбита глазурь, треснул нефритовый горшок. Из внутренних покоев доносился слабый голос старухи, сопровождаемый звоном разлетающихся на куски чаш и вскриками служанки. Несколько служанок смущенно попятились, а когда собрались уйти, вдруг увидели, как из-за ширмы показалась красавица с добрыми глазами, в придворном наряде, с высоко завязанными волосами.

– Юэ-гугу. – Служанки поспешно поклонились.

Напуганная старшая служанка сказала:

– Чжао-гофужэнь[213] выплеснула подаренную императором настойку из корня шалфея. Она не хочет говорить с придворным лекарем. Рабыня и служанки в ужасе!

Тетя Юэ опустила голову, но ничего не сказала, лишь тихо вздохнула.

Забрав из рук служанки поднос с чашей лекарственной настойки, она устало сказала:

– Я дам лекарство Чжао-гофужэнь. Отойдите.

Служанки вздохнули с облегчением и только собрались уйти, как раздался пронзительный голос придворного евнуха:

– Прибыла Чэнтай-гунчжу!

Все поспешно опустились на колени. Зашелестели одежды, зазвенели висящие на поясе украшения и подвески – быстро вошла женщина в придворном платье. Ее широкополые рукава развевались на ходу.

– Как себя чувствует Чжао-гофужэнь? – настойчиво спросила Чэнтай-гунчжу.

На ее румяных от быстрого бега щеках дрожали тени от дворцовых свечей. Брови и губы – тонкие, как лепестки. Пусть она была не такой красавицей, как Яньнин-гунчжу, но в ней были своя одухотворенность и изящество.

Тетя Юэ растерянно смотрела перед собой и качала головой.

Чэнтай-гунчжу закусила губу и изо всех сил старалась остановить выступающие на глазах слезы.

Тетя Юэ махнула рукой, подошла к гунчжу, нежно сжала ее плечо и тихо вздохнула:

– Продолжительность человеческой жизни предопределена свыше. Полжизни Сюй-гугу наслаждалась славой и великолепием дворцовой жизни, ныне она может радоваться старости. Гунчжу, не нужно печалиться. Позаботьтесь о себе – для нее это будет великим счастьем.

Чэнтай-гунчжу прикрыла глаза, от слез у нее перехватило дыхание.

– Му-хоу[214] так рано ушла из жизни, а здоровье отца-императора с каждым годом все хуже и хуже. Теперь и Сюй-гугу хочет бросить нас… Гугу… Мне так страшно…

Тетя Юэ ничего не ответила и погладила гунчжу по волосам.

– Гунчжу, пожалуйста, убедите Сюй-гугу принять лекарство. Может, она вас послушает, –