Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Но когда взрослые, рослые мужчины — чиновники, офицеры, промышленники в безупречных смокингах — стали падать как подкошенные, один за другим, с лицами, посеревшими словно старая бумага, — дело начало приобретать другие краски.

Лоренц, не дожидаясь указаний, сам вызвал полицию и врачей и принялся помогать чем мог. Но вскоре людей, потерявших силы, стало так много, что он был вынужден отдать пострадавших в руки профессионалов, сам оставаясь в полнейшей растерянности. Именно таким — ошарашенным и беспомощным — я и увидела его в тот момент.

Далее всё закрутилось в водоворот событий, за которыми мы уже не могли уследить. Один за другим к нам подходили люди в форме и в гражданском: задавали вопросы, пытались выяснить, что мы знаем, есть ли у нас хоть какие-то предположения. Я хранила молчание, а Лоренц лишь отрицательно качал головой, стараясь сохранять самообладание. Вокруг царила нервная суета: голоса звучали всё громче, шаги отдавались эхом по мраморному полу, кто-то бросал в воздух обрывки теорий и догадок, другие же молча вслушивались, тщетно пытаясь собрать картину воедино.

Мы замечали, как часть гостей, разочарованных отсутствием ясности, начинала покидать зал — их лица были бледны, а движения резки. Однако другие цеплялись за каждое слово, словно за соломинку, продолжали задавать вопросы, надеясь найти разгадку.

Наконец, мы с Лоренцем обменялись взглядами и без слов поняли: пора уходить. Здесь нам больше нечего делать — ответы придётся искать в другом месте. Полицаи предупредили, что позднее нас вызовут в участок, чтобы мы дали показания и рассказали всё, что нам известно.

Мы не возражали, лишь кивнули, и вскоре машина повезла нас прочь — к особняку Винтерхальтеров, где мрак ночи казался куда более дружелюбным, чем атмосфера перепуганного зала.

* * *

В кабинете Лоренца висела тяжёлая, почти осязаемая тишина, как перед грозой. Николас всё ещё находился в ратуше, и если уже что-то знал, то не спешил возвращаться домой. Кроме нас с графом и слуг, в особняке не было ни души. На пороге нас встретила взволнованная служанка; я попросила её заварить ромашковый чай, надеясь хоть немного унять дрожь, что пробегала по моим рукам и телу.

Я опустилась на мягкий диван и, не дожидаясь никого, налила себе и Лоренцу кружки горячего настоя — пар поднимался в воздух медленным белым облачком. Тем временем мужчина ходил по кабинету, заложив руки за спину, будто измеряя шагами не комнату, а границы собственных мыслей. Его плечи были напряжены, движения резки, а взгляд — отсутствующий, обращённый внутрь себя. Мне казалось, будто из его висков сейчас вырвется пар: он был похож на мощного разъярённого быка, запертого на тесной арене своих размышлений, готового в любой момент броситься на врага.

Наконец, он резко остановился, развернулся и метнул в меня взгляд — полный решимости и странной, почти жестокой силы, которой я прежде в нём не видела.

— Её же не могли похитить? — прохрипел он сиплым голосом. — О ней никто не знал?..

— Меня не похищали.

Мы синхронно обернулись к двери. Агнесс стояла в проёме, закрываясь плечами, словно от холода, и смотрела на нас снизу вверх. Я поперхнулась чаем, ошеломлённая её внезапным появлением, а Лоренц запустил пальцы в волосы в жесте, полным растерянности. Его тело на миг рванулось вперёд, будто он хотел броситься к ней, заключить в объятия, убедиться, что она жива и невредима, но сдержался. Был ли он охвачен гневом или просто не решился проявить слабость — понять я не смогла.

— Ты хоть понимаешь, как мы волновались? — голос Лоренца прозвучал твёрдо, почти холодно. Он всё же шагнул вперёд, а его пышные губы сжались в тонкую линию, глаза сузились, словно клинки.

Агнесс закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, будто у неё не было сил стоять самой. Плечи её были подняты к ушам, как у напуганного ребёнка. На лице — виноватость, да. Но ещё что-то: решимость. Тень тайны. И, может быть, страх, но не за себя.

— Агнесс, ты знаешь, что произошло во дворце? — спросила я, стараясь говорить ровно, хотя сердце билось где-то в горле.

— Да, — тихо ответила она, не поднимая взгляда.

— Ты не пострадала? — голос его смягчился, тревога в нём звучала яснее укора.

— Я должна кое-что сказать вам.

Она подняла подол платья и медленно обошла диван, села напротив меня. Лоренц подошёл ко мне со спины и положил тяжёлые ладони мне на плечи. Его дрожь передалась мне, и я машинально накрыла его руку своей, словно надеясь удержать его ярость или страх. Мы напоминали родителей, готовых выслушать признание провинившегося ребёнка.

— Вы знали, что листья акации обладают галлюциногенными свойствами? — спросила она тихо, но уверенно.

Мы с Лоренцем переглянулись. Его пальцы сомкнулись на моих плечах крепче, словно он готовился к удару — к любым откровениям, которые готова была преподнести его воспитанница.

— Допустим, — произнёс Лоренц, и челюсти сжались так, что острый угол подбородка стал похож на лезвие. Голос был тих, но в нём уже слышалась гроза, готовая сорваться.

Агнесс встала. Медленно, будто отступая перед невидимой волной. Она отошла от дивана — на два шага, потом ещё на один — и встала у книжного шкафа, где тень от полок легла на её лицо, будто решётка. Она заметила, как изменилось выражение Лоренца — как его глаза стали тёмными, как зрачки сжались до иголок.

— Генри делает для меня вытяжки: триптамины, амфетамины… Я добавляю их в краску, чтобы мои картины становились ярче и… живее, — голос Агнесс звучал ровно, она отступила от шкафа к окну, заметив мрачную перемену в лице Лоренца и моё непроизвольное удивление. — Пары этих веществ долго держатся на полотнах, наполняя комнату. Люди начинают… «проваливаться» в них.

Если бы мои глаза могли раскрыться шире, они бы, пожалуй, вывалились из орбит. Я была поражена вдвойне: во-первых, осознанием, что любимая воспитанница Лоренца оказалась наркозависимой, а во-вторых, объяснением собственного обморока при виде портрета Нивара в её комнате.

Лоренц открыл рот, будто собираясь что-то сказать, но так и не произнёс ни слова; его рука металась к лицу и обратно, выдавая смятение. Затем он резко закусил губу, пересёк кабинет в два шага и тяжело опустился за письменный стол. Его ладони сомкнулись на лице, пряча от нас мысли.

В кабинете воцарилась убийственная тишина. Мы словно играли в немую дуэль взглядов: Лоренц бросал короткие, тяжёлые взгляды то на Агнесс, то на меня,