Хризолит и Бирюза - Мария Озера

ответила я, надавив большими пальцами на чувствительную точку у основания шеи. — Она исследователь по натуре. Рано или поздно это произошло бы: она вырвалась бы из-под твоего крыла и пошла своей дорогой. Вопрос не в том, почему она ушла, а зачем она это сделала.

— Ты думаешь…

— Да, думаю, что она не хочет править, — произнесённое вслух оказалось куда страшнее невысказанных мыслей. — Она не готова. Не сейчас. Смерть матери, потом отца… Агнесс всё ещё ребёнок. Едва она поднимает голову из одной беды, как на неё обрушивается другая. — Я склонилась к нему ближе и, коснувшись губами его мягкой макушки, обвила руками его грудь. — А ты… ты лучший наставник, который только мог у неё быть.

Лоренц аккуратно взял мои руки и прижал их к губам. Его поцелуи ложились во внутренние стороны ладоней — нежные, тёплые. В этих прикосновениях чувствовалась вся его забота, вся любовь, которую он не умел выражать словами. Я невольно потянулась к нему, прижалась губами к его щеке.

— Но это было масштабно, — вдруг вырвался у него смешок. Горький. Удивлённый. — Она планировала это так же долго, как мы с тобой — всё празднество.

— Изобретательности ей не занимать, — шепнула я, прижавшись щекой к его щеке.

Я хотела было выпрямиться, но Лоренц схватил меня за запястье и развернулся ко мне лицом. В его взгляде мелькнула усталость, смешанная с нежностью.

— Может, останешься на ночь в особняке? — глухо спросил он, уткнувшись лбом в мою ладонь. — После всего произошедшего мне не хочется отпускать тебя.

Я всмотрелась в его лицо: тяжесть век, тёмные круги под глазами, словно нарисованные углём, заострившиеся черты — всё это говорило о бессонных ночах и непосильной ноше, которую он несёт. Его сила воли была всё та же, но сейчас она казалась хрупкой, как стекло.

— Хорошо, я останусь, — тихо сказала я. — Но только на одну ночь.

* * *

Ночь была тихой. Сквозь тяжёлые шторы в комнату пробивался лишь тусклый свет фонаря, рассеянный вуалью тумана; казалось, сама луна стыдливо пряталась за облаками, не решаясь заглянуть в дом. Гостевая спальня выглядела чужой: ни одного знакомого предмета, ни единой детали, что могла бы подарить ощущение уюта или безопасности. Всё вокруг пахло старой полировкой и застоявшимся воздухом.

Агнесс не могла уснуть.

Она вытирала слезы о подушку, пока не испугалась тишины. Тишины настолько плотной, что слышалось собственное сердцебиение. Девушка осторожно села на кровати, вглядываясь в темноту, и различила ровный, размеренный звук шагов за дверью — тяжёлый, уверенный, но от этого ещё более успокаивающий.

Тишину прорезали шаги.

Твёрдые. Ровные. С металлическим эхом от набоек.

Ллойд.

Он стоял за дверью. Не стучал. Не входил. Просто охранял. Как будто Агнесс была узницей.

Княжна села на кровать. Пальцы сжали простыню до боли в костяшках.

— Ллойд, — позвала Агнесс и ее голос дрогнул. — Ты меня слышишь?

Шаги замерли. Долгая пауза, потом тихий, отрывистый ответ, как кивок в темноте:

— Да, госпожа.

— Я могу выйти?

Его голос был ровным, без единой эмоции — сталь, натянутая на человеческий облик.

— Пока нет. Приказ графа. Вы остаетесь в покоях до дальнейших распоряжений.

— Он не бросил меня в подвал, и на том спасибо, — пробормотала Агнесс себе под нос. — Он заключил меня в золотую клетку — роскошную, но холодную.

Девкшка закрыла глаза.

Не арест. Милость.

— Где мои краски?

— Уничтожены, — ответил Ллойд. — По приказу.

Усмешка соскользнула с девичьих губ, и в этом звуке слышалось больше горечи, чем смеха.

— Уничтожены… или спрятаны?

— Я не знаю, госпожа.

Агнесс встала с кровати и прошлась по холодному паркету до двери, прижав ладонь к стене. Она казалась холоднее камня.

— Скажи ему… что я не сожалею.

Пауза была долгой, почти мучительной.

— Передам, — наконец произнёс Ллойд. — Но, возможно, лучше скажете сами.

— Ллойд… — тихо позвала Агнесс, голос звучал хрипло.

Шаги за дверью стихли. Короткая пауза.

— Да, госпожа, — снова этот ровный голос. Спокойный, будто стальной.

— Ты будешь стоять здесь всю ночь? — спросила она, сжимая край ночной сорочки.

— Да. Приказ графа.

— Ты мог бы хотя бы… сесть. — В её голосе промелькнула едва заметная нежность.

Ллойд не ответил сразу, но Агнесс почти видела его сдержанную улыбку.

— Благодарю за заботу. Но я привык, госпожа.

Она вздохнула.

— Тебе не тяжело… охранять меня, когда знаешь… что я сделала?

В голосе проскользнула горечь, она отвернулась к окну, будто стыдилась собственных слов.

— Госпожа, — голос Ллойда стал мягче. — Я не здесь для того, чтобы судить вас. Я здесь, чтобы вы были в безопасности.

Княжна обхватила себя руками, будто пыталась сохранить тепло, которое проникло в нее от слов гвардейца.

— Безопасность… Какое смешное слово. За этой дверью я в безопасности от всех. А кто защитит меня от самой себя?

Пауза за дверью была долгой. Ллойд, казалось, взвешивал каждое слово.

— Иногда, миледи, — произнёс он тихо, — лучшее, что можно сделать для себя… это позволить кому-то стоять на страже вашей безопасности.

Агнесс всхлипнула, прижав ладонь к губам, чтобы не издать ни звука.

— Я… не хотела зла. Я только… хотела, чтобы мир замолчал хоть на миг. Чтобы люди посмотрели на то, что я вижу. Хотела, чтобы они поняли меня… — её голос сорвался. — А теперь я чудовище.

За дверью снова шаги — мягкие, словно он подошёл ближе, почти вплотную.

— Вы — человек, госпожа. Человеку свойственно искать понимания. Я не считаю вас чудовищем.

Эти простые слова резанули по сердцу сильнее любого обвинения. Агнесс закрыла глаза, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам.

— Спасибо, Ллойд…

— Не за что, госпожа.

Его голос вновь стал ровным и спокойным, но теперь за этим спокойствием слышалась странная нежность. И Агнесс впервые за всю ночь почувствовала себя не узницей, а девочкой, за которой действительно следят, чтобы она не исчезла в собственной темноте.

— Зови меня Агнесс, — с уверенностью проговорила девушка, облокачиваясь головой о дверь.

За дверью повисла тишина. Ллойд не сразу ответил, будто обдумывал её просьбу. Его дыхание было слышно сквозь деревянную преграду — ровное, но чуть замедленное.

— Агнесс… — наконец произнёс он негромко, словно пробуя это имя на вкус. — Оно вам очень идёт.

Девушка улыбнулась сквозь слёзы и прижалась щекой к прохладному дереву. Впервые холод не казался ей враждебным — он будто успокаивал раскалённые мысли.

— Ты, наверное, считаешь меня избалованной девчонкой, — тихо сказала она, сама удивляясь своей откровенности. — Они все так думают. И, может быть, я правда такая. Но иногда мне кажется, что я просто не умею жить так, как другие. Я не умею быть лёгкой, весёлой…