Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Граф Лоренц Винтерхальтер.»

Он перечитал письмо, поставил аккуратную подпись и запечатал конверт сургучом, впечатав в него свой герб. На мгновение задержал ладонь на бумаге, будто передавая в ней всю строгость и всю скрытую заботу.

Он позвонил в серебряный колокольчик, и вскоре в дверях кабинета появился дворецкий, высокий, седовласый мужчина с безупречно выправленной осанкой.

— Передайте это письмо господину Коку лично в руки, — коротко распорядился Лоренц, протягивая конверт. — Без задержек.

— Разумеется, господин, — почтительно ответил дворецкий и склонил голову, словно подтверждая, что распоряжение будет исполнено безукоризненно.

Лоренц накинул плащ. Коридоры особняка казались особенно тихими: дом ещё не проснулся после вчерашнего бала, словно стены и картины тоже пытались пережить тревожную ночь.

На первом этаже, у подножия лестницы, он встретил Николаса. Отец стоял у массивного окна, застыв в лучах утреннего солнца, что пробивались сквозь тяжёлые шторы. Его руки были сложены за спиной, а суровое лицо выражало спокойствие человека, привыкшего принимать и худшие вести.

— Лоренц, — проговорил он низким голосом, едва заметив сына. — Ты едешь в участок?

— Да. Дам показания и постараюсь замять то, что можно замять, — коротко ответил Лоренц, поправляя перчатки. — Всё ли в порядке?

— Вполне, — Николас посмотрел на него долгим внимательным взглядом. — Хочешь, поеду с тобой?

— Не стоит. Всё под контролем.

Отец подошёл ближе, положив руку на плечо сына. В этом простом жесте было больше поддержки, чем в тысяче слов.

— Ты сделал всё правильно, — тихо произнёс он. — И в этот раз тоже сделаешь. Мы — Винтерхальтеры. Мы всегда защищаем своих.

Лоренц сдержанно кивнул, принимая и поддержку, и груз ответственности, который она означала.

Через несколько минут его автомобиль выехал из ворот дома. В салоне царила сосредоточенная тишина. Офелия сидела рядом, задумчивая, с пальцами, нервно сцепленными в замок.

— Я отвезу тебя к клубу, — сказал Лоренц, не отрывая взгляда от дороги. — Твоё присутствие в участке не понадобится. Доверяй мне, я разберусь.

Она хотела возразить, но по выражению его лица поняла, что это решение окончательное. Машина мягко затормозила у входа в знакомое здание, и Офелия вышла, бросив на него короткий взгляд благодарности и беспокойства.

Уже спустя несколько минут Лоренц вошёл в прохладный холл полицейского участка. Гулкие коридоры пахли чернилами и табаком. Он отвечал на вопросы следователя чётко и спокойно, не упоминая имени Агнесс. Каждое его слово было выверено, словно он заранее знал, где может скрываться опасный крючок. Так и должно было быть: защищая Агнесс, он не позволял себе лишней эмоции.

Подписав протокол, Лоренц вышел из допросной, ощущая лёгкую усталость, но и странное удовлетворение — он сделал ровно то, что должен был.

* * *

Мы с Лоренцем проговорили полночи, пока он не начал клевать носом, засыпая на середине собственных фраз. Я проводила его в спальню, помогла устроиться, а потом тихо вернулась в отведённую мне комнату.

Под утро, когда первые лучи солнца лишь робко коснулись горизонта, я уже была на пути в клуб. Платье осталось в поместье Лоренца — я предпочла мужскую одежду, чтобы слиться с сонным городом и не привлекать ненужного внимания.

Главная гостиная встретила меня тишиной, нарушаемой лишь еле слышным потрескиванием углей в камине. Жизель сидела в кресле спиной ко мне, закинув ногу на ногу, и неторопливо тянула дым из длинного мундштука. На ней была изумрудная шёлковая накидка, расшитая перьями по рукавам и подолу; перья мягко дрожали при каждом её движении, словно живые. Цвет ткани идеально подчеркивал холодную зелень её глаз, превращая их в драгоценные камни, пронзающие взглядом насквозь. В распущенных светлых волосах и полном отсутствии макияжа читалось одно: она ночевала здесь, в клубе, а не в особняке через пару кварталов или во дворце, где ей полагалось быть по статусу супруги регента.

В памяти всплыла вчерашняя фраза гвардейца о том, что Маркс нездоров. Возможно, он, как и многие другие, сейчас в больнице. А Жизель… Жизель сидела здесь, в полутёмной комнате, укутанная в шёлк и дым. И впервые в её позе, всегда безупречно уверенной, я уловила что-то похожее на тревогу.

Я попыталась проскользнуть мимо тихо, как тень. Но любая попытка обмануть Жизель была обречена. Она замечала малейшее движение воздуха, каждый взгляд за спиной. Я поняла свою ошибку лишь тогда, когда услышала её низкий голос с хрипотцой:

— Состояние Ольгарда стабильное, — сказала она, выпуская тонкую струйку дыма и глядя бдуто вникуда перед собой. — Сегодня-завтра его должны отпустить.

Я замерла в тени тяжёлых гардин, надеясь, что она говорит сама с собой. Но через миг её взгляд резким движением упал на меня. Я вздрогнула, забыв, как дышать.

— Я надеюсь, у тебя есть объяснение всему, что произошло?

Я сделала шаг вперёд, ступив на красный ковёр, чей мягкий ворс заглушил звук сапог. Подхваченная этим взглядом, я опустилась в кресло напротив.

— Нет, — честно соврала я.

Рассказывать о затее Агнесс, о Генри, о клубке странностей, в который мы все вляпались, казалось бессмысленным. Я сама не понимала, что произошло на самом деле.

Женщина своим хищным прищуром осмотрела меня с ног до головы, словно выискивая малейший признак лжи. Поняв, что от меня она ничего не узнает, Жизель переключилась на другую тему:

— Вчера Никс потеряла своего спутника, — пристальный взгляд отнимал у меня воздух. Я держала дыхание, боясь выдать хоть малейшую эмоцию.

— А кто был её спутником? — изобразив непонимание, я закинула ногу на ногу приняла расслабленную позу. Хотя все сейчас во мне было напряженно до предела.

— Не придуривайся! — рявкнула Жизель. Сбросив пепел в пепельницу, она чуть наклонилась в мою сторону. — Ты думала, я не узнаю, что вы оба покинули бал в его самый разгар? Я просила тебя держаться от него подальше!

Страх сковал меня полностью. Я не могла пошевелиться, хотя всё нутро рвалось подняться и возразить: какого черта она решила, что может решать, с кем мне видеться, а с кем — нет? Невероятное ощущение бессилия заставило меня притулиться к дивану, словно к укрытию от этой всепоглощающей власти.

Жизель сидела напротив, и в её взгляде читалась твёрдость и непоколебимость. Она хотела меня контролировать, но я уже не собиралась позволять ей навязывать свою волю. Её власть не распространялась дальше моего собственного решения.

Я сжала кулаки до появления характерных белых линий на ладонях. Всё, что я чувствовала, — ярость и гнев. Гнев на то, что она посмела влезть в мою личную жизнь. Гнев на себя за то, что позволила ситуации развиться так далеко.

Я