Хризолит и Бирюза - Мария Озера

сжалось. Я сразу подумала: «А как там Ровена? Как ее малыш? Как я могла поступить так с ней?». Когда я вернулась, я сразу же разузнала, где она живет, и направилась туда. Находиться в районе, где она снимала комнату, было весьма… брезгливо. Оказавшись у нее на пороге, я предложила ей финансовую поддержку, но она отказалась. Она была вежлива и безгранично добра, и не держала зла на жену мужчины, который «поступил с ней таким отвратительнейшим образом». Мир не заслуживал такую женщину.

Я заметила слезу, скатившуюся по её щеке. Сердце сжалось. Что это было? Горечь утраты? Раскаяние, слишком позднее, чтобы исправить ошибки? Или радость от воспоминания о давно потерянном друге? Я не знала и не имела возможности заглянуть в её душу.

— В тот вечер мы говорили до утра, — продолжила Жизель, голос дрожал, но слова текли ровно. — Я пыталась объяснить Ровене нашу с Ольгардом ситуацию: что это лишь фиктивный брак и он может делать, что хочет. Истину я не могла сказать — иначе она бы не приняла мою помощь…

— Сколько в тебе лицемерия, — сквозь зубы процедила я, прерывая её монолог. — Даже здесь, ты решила защитить себя, дать себе возможность искупить вину перед моей матерью, вместо того чтобы просто гнить от мысли о том, что всё, что у меня есть — или чего у меня нет — твоя заслуга.

Жизель с достоинством выслушала меня, а затем продолжила:

— Когда я впервые увидела тебя… — её взгляд стал мягким, почти материнским. — Ты была так похожа на беззащитного маленького зайчика. Ты всегда цеплялась за мамину ногу, боясь незнакомцев, а когда привыкла ко мне, расправляла ручки и бежала мне навстречу. Мое сердце обливалось кровью, осознавая, чего я тебя лишила…

«Любящих родителей», — подумалось мне.

— Много раз я предлагала Ровене работать у себя в клубе, в качестве моей помощницы, — продолжала Жизель, — но она решила, что больше никогда не ступит в Верхний город. Она не хотела, чтобы её дочь стала свидетелем разврата, поджидающего там на каждом шагу. Поэтому, в тайне от неё, я делала всё, что могла: оплачивала её комнату и оставляла щедрые чаевые там, где она трудилась.

Оплачивала комнату? Поэтому эта Дюплентан всегда требовала с меня денег за несколько месяцев вперед? Думала, что у меня много денег?

Свет солнечных лучей начал проникать сквозь щели закрытых гардин в гостиную, создавая игру света и тени на мебели и наполняя комнату живостью. В тишине, которая задержала весь мир, словно время остановилось, слышалось только глухое шуршание шифоньеров и далекий шепот ветра за окном. По мере того, как солнечные лучи становились все ярче, они обнаружили скрытые недостатки в комнате, маленькие пылинки, легко проплывавшие в воздухе, словно невидимые феи. Но Жизель не обращала на них внимания, она была полностью сосредоточена на самой глубинной части своего существа, где таяли все ее секреты и темные мечты.

— Инцидент после ночной смены с Ровеной стал для меня ударом, — произнесла она тихо. — Болезненным. Мы обе надеялись, что всё обойдётся, что всё будет хорошо, но, когда её тело стало покрываться ужасной сыпью, мы поняли, что это конец…

Слёзы текли у меня по щекам, обжигая руки. В них содержались тайны прошлого, способные нарушить и самое тихое спокойствие. Мои мучения могли бы стать проклятием на всю жизнь, но перед суровой реальностью случившегося они казались ничтожными.

Жизель встала и медленно подошла к барной стойке, за которой каждый вечер трудились усердные девушки в лёгком нижнем белье. С тихим шелестом шелка она достала с полки чистые, безупречные стаканы и аккуратно разлила янтарную жидкость, заполняя их почти до краёв. В глубине её глаз отражалась невыразимая боль, смешанные эмоции, которые невозможно было скрыть никаким движением. Руки дрожали, словно тело находилось на грани срыва, и это ощущалось так же остро, как внутреннее напряжение, что охватывало меня.

— Пока Ровена была в сознании, я предлагала ей лучших врачей Верхнего города, — её голос дрожал, но она старалась держаться, — но её слепая гордость мешала понять, что она лишает своего единственного ребёнка матери. Когда же она начала периодически бредить от высокой температуры, я поняла, что ждать больше бессмысленно, и перевезла её в верхнюю больницу.

Женщина закусила губу, пытаясь сдержать новые слёзы, прятались за дрожащим голосом.

— Она знала… — сорвался лёгкий истерический смешок, и она залпом осушила плотный гранёный стакан. — Она знала…

Жизель подняла глаза, полные слёз, на меня, а я жадно ловила каждое её слово.

— Она знала, что это была ты… — завершила я её мысль.

— Она сказала, что не держит зла на меня… — Жизель снова села напротив. Её покрасневшее лицо добавляло лет, словно годы, которые она держала это в себе, обрушились разом. — Сказала, что быть матерью тяжело… и просила позаботиться о тебе.

Мы сидели молча, слёзы текли по щекам, смешиваясь с горечью и облегчением. В её глазах отражалась усталость и, вместе с тем, странное чувство освобождения. Она будто сняла с плеч тяжесть, которая давно стала частью её жизни. Я наблюдала за ней с уважением и состраданием, понимая, как трудно было нести это бремя.

Молчание заполнило комнату, но напряжение в воздухе говорило об одном: это был момент особого значения — начало её исцеления. Вместе с этим процессом она проживала срыв эмоций, смешанных внутри, и я была благодарна, что могла быть рядом, чтобы поддержать её, несмотря на то, что сама разрывалась от происходящего.

Так много раз я видела её смеющейся, полной энергии, даже высокомерной — такой, будто весь мир ей покорился. Она входила в комнату, и воздух сжимался, как перед грозой. Её взгляд был холодным и точным, как скальпель, а голос — тихим приговором. Но сегодня она была другой. Податливой. Уязвимой. Грустной, разбитой, но в то же время — странно освобождённой. Узнавать её в таком состоянии было почти невозможно. Это была не та Жизель, что командовала, манипулировала, держала всё под контролем. Это была женщина, которая впервые позволила себе упасть — и не умереть от этого.

Никогда прежде я не видела ее такой слабой, но ее слабость была прекрасной и искренней — символом новой главы ее жизни, начинающейся сегодня. С каждой слезой, она оставляла позади все свои страхи, все свои раны, все, что таилось внутри нее.

Пока мы сидели и плакали, я понимала, что это не конец, а начало чего-то нового. Жизель выбрала путь саморазвития и исцеления, и я не сомневалась, что она сделает все, чтобы пройти этот путь до конца.