Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Завидев меня, он на мгновение замер — будто сам воздух сжался в его лёгких, а время замедлило ход. Потом его лицо изменилось, словно перестроившись изнутри, как маска, которую надевают с наслаждением. Уголки губ приподнялись в улыбке, и от чего-то мое сердце начало биться быстрее.

Пытаясь смахнуть это странное наваждение, я отвела от него взгляд и наклонилась застегнуть пряжки на сапогах — высоких, чёрных, с тяжёлыми каблуками, будто украла их у какого-то нерасторопного солдата, пока тот переодевался. Пальцы дрожали то ли от холода, то ли от волнения. Я ощущала странный внутренний сдвиг своей смелости, будто позволила себе ослушаться родителей и сделать по-своему.

— Разреши, — сказал он, приближаясь ко мне. Голос Идена прозвучал бархатно, с идеальной галантностью, будто он сошёл с портрета: джентльмен, предлагающий руку даме. Я положила ладонь на его предплечье, и под тканью пальто почувствовала, как напряглись мышцы, помогающие удержать мое равновесие.

Я не могла отделаться от ощущения, что он наблюдает за каждым моим движением, словно хищник, выслеживающий свою жертву, и, когда я встала, наши взгляды неожиданно встретились — в его глазах было что-то, что заставило меня смутиться.

Ветер подхватил подол моего пальто, и я чуть покачнулась, пытаясь сохранить равновесие. Он, конечно, заметил это, и его рука дважды стала надежной опорой. Я благодарно кивнула, но его выразительный взгляд говорил о том, что он не просто предлагает помощь — в нем таилась некая игра, навязываемая им мне. Я старалась игнорировать тревожные мысли, фокусируя внимание на сапогах.

Позволив себе, наконец-то, осмотреть его с ног до головы, я отметила, что был одет в серый плащ.

— Неожиданно, я-то думала, твой гардероб состоит исключительно из траура и снега, Иден Герц, — саркастически произнесла я, обгоняя его по лестнице, что вела на крышу.

Мужчина лишь усмехнулся — тихо, почти неслышно — и последовал за мной.

На крыше нас встретил порывистый вечерний ветер, путающий волосы и колышущий края одежды. Город внизу сверкал, словно рассыпались драгоценные камни на чёрном бархате ночи. Я остановилась у самого края, вдохнула холодный воздух, наполненный запахом дождя и камня, и оглянулась на Идена, который, казалось, оставался невозмутимым даже перед такой живописью.

— Признай, — сказала я, опершись о каменный парапет. — Ты любишь смотреть на всех свысока.

— Ошибаешься, — ответил он негромко, не скрывая улыбки. — Я просто привык видеть немного дальше, чем позволяют глаза.

— Загадками говоришь, Герц, — я не сдавалась в попытках подловить его. — Или это способ не отвечать прямо?

— Иногда прямой ответ — худшее из предательств.

— То есть тебе нравится устраивать спектакль? — спросила я, прищурив глаза, намекая на происходящее между нами. Его лицо не выдавало никаких эмоций.

— Спектакль… — усмехаясь, повторил он медленно, как будто пробуя слово на вкус. — Главное — это история.

Я склонила голову и попыталась понять, что же он имеет в виду, но вместо того чтобы погружаться в размышления, я просто рассмеялась. Коротко. Чисто. Как будто сбросила с плеч десятки лет лжи.

— Ладно, — сказала я, глядя прямо в его платиновые от ночного неба глаза. — Тогда расскажи свою историю, Герц.

Он улыбнулся — едва заметно, но в этом лёгком движении губ было столько скрытой силы, будто он собирался вместить в одно предложение целую вселенную. Его взгляд скользнул к горизонту, словно он искал вдохновение среди мерцающих огней города.

— История… — протянул он, подходя ближе. — Её всегда рассказывает не тот, кто жил, а тот, кто выжил. А выживший редко говорит всё.

— Значит, ты выжил? — мгноовенно спросила я, не отводя взгляда.

— Скорее — остался должным.

Я нахмурилась, впитывая его слова, стараясь уловить скрытый смысл.

Ветер гнал тяжёлые тучи прямо к нам, и вскоре небо разверзлось, обрушив на город проливной дождь. Но ни я, ни Иден не двинулись. Мы остались стоять — на краю крыши, будто вода не имела власти над нами. Или, может, как раз наоборот — имела. Но мы не признавали её.

Однако Иден все-таки приподнял свой плащ и скрыл меня от дождя. Под его защитой стало чуть тише, ветер хотя бы не бил мне прямо в лицо.

Я почувствовала, как внутри меня разгорается любопытство.

— Странный выбор места для признаний, — усмехнулась я, поворачивая голову к городу.

— У каждого свои исповеди. Кто-то идёт к священнику, кто-то — к пропасти.

Я тихо рассмеялась.

— И что ты здесь ищешь, Иден? Пропасть или исповедь? — поинтересовалась я, подаваясь чуть ближе к нему, будто его рост закроет меня от дождя еще больше.

— Иногда это одно и то же.

Он сказал это так тихо, что слова словно растворились между каплями дождя, но я услышала их.

— Красиво сказано, — произнесла я чуть насмешливо, хотя сердце почему-то ускорило шаг. — Почти поэтично.

— Истина всегда звучит как поэзия, пока не начнёшь понимать, о чём она, — ответил он, глядя куда-то поверх меня, туда, где город гасил фонари один за другим.

— Ты нарочно говоришь так, чтобы я терялась?

— Я говорю так, чтобы ты не поверила слишком рано.

Я подняла голову к нему.

Чёрные пряди волос прилипли к его вискам, по скуле стекала капля, задержавшись на краю губ. Его глаза были почти того же цвета, что и небо — свинцовые, но с отблеском внутреннего света, будто где-то внутри прячется зарево, не решившееся стать пламенем.

— Ты не похож на должника, — почему-то меня зацепила эта его формулировка. — Скорее, на того, кто сам собирает чужие долги.

Он улыбнулся.

— Одно не исключает другого.

Я хотела спросить — за что он остался «должным», но он опередил меня, тихо добавив:

— Есть вещи, которые нельзя рассказать, пока человек не поймёт, зачем он хочет знать, — ответил он негромко, встречаясь со мной глазами. Его глаза сверкнули в свете фонарей, отражая дождевые потоки.

— А если я уже поняла? — бросила я, но я больше блефовала, чем реально что-то понимала.

— Тогда ты рискуешь больше, чем я, — произнёс он, не отрывая от меня неморгающий взгляд голубых глаз.

В окне соседнего дома загорелся свет, и его лицо вдруг показалось мне незнакомым в этом освещении. Слишком спокойным. Слишком живым для того, кто говорит о выживании.

— Боишься, что я раскрою твою тайну?

— Я боюсь только одного, — произнёс он медленно. — Что ты окажешься в ней.

Эти слова, будто нить, натянулись между нами. Невесомая, но опасная. Я хотела ответить — остро, как обычно, — но воздух стал вязким, и