Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его дыхания, смешанное с запахом дождя и железа. И вдруг — короткое движение: он провёл рукой по моим волосам, убирая прядь, что прилипла к щеке.

— Осторожнее, Офелия, — тихо произнёс он, глядя прямо в глаза. — Иногда любопытство — не двигатель, а ловушка.

Губы слегка приоткрылись в попытке что-то сказать, но затем я нахмурилась и отвела взгляд в сторону.

— Ты неисправим.

— Не пытайся исправить, — мягко ответил он, пожимая плечами. — Всякий раз, когда женщина пытается меня «исправить», кто-то теряет покой. Обычно — она сама.

Я фыркнула и закатила глаза.

— Скромности тебе, как всегда, не хватает.

— Зато хватает здравого смысла, чтобы не спорить с тобой под дождём, — Иден растягивает губы в улыбке, демонстрируя ровные белые зубы. — К тому же, если ты простудишься, мне придётся изображать раскаяние, а я не люблю играть в то, чего не чувствую.

— Ах вот как, — наигранно возмутилась я, пытаясь сдержать улыбку. — Значит, забота — это просто нежелание притворяться?

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем следовало.

— Забота — это риск. Всегда. Особенно когда начинаешь понимать, что тебе не всё равно.

Я на мгновение замерла, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьёз.

— Ты ведь не боишься рисковать, Герц? — тихо спросила я, чувствуя, как ветер поднимает влажные пряди у лица.

— Боюсь, — ответил он без тени улыбки. — Но если рискнуть — значит, хотя бы выбрать, а не прятаться.

Я усмехнулась, хотя сердце билось быстрее.

— Тогда мы похожи.

— Пожалуй, — сказал он после короткой паузы. — Только разница в том, что я привык платить за риск, а ты, похоже, ещё не решила, готова ли.

— Жизнь слишком коротка, чтобы оставаться в рамках привычного и жалеть себя, — мой голос звучал тихо, но уверенно. — Я хочу больше, чем просто быть наблюдателем своего существования.

— И твой риск — это идти среди ночи с малознакомым мужчиной… в неизвестном направлении? — спросил он, изучая черты моего лица.

— В моей жизни было столько дерьма, — ответила я, внутри бурлило волнение от неожиданного признания. — Что эта ситуация кажется мне наименьшей из зол. Или, может… единственной возможностью выбраться.

Он внимательно изучал моё лицо, словно каждое слово имело для него вес. И вдруг протянул руку, опуская плащ.

— Тогда идём, — сказал Иден мягко, но в его голосе слышался неоспоримый приказ. Его пальцы обвили мою ладонь — уверенно, властно.

Мы двинулись по скользкой крыше. Мокрые улицы отражали холодный свет фонарей. Дождь прекратился. Ветер доносил запах асфальта и сырости, а на горизонте небо постепенно светлело: серые тучи отступали, обнажая глубокий бархат ночи, усыпанный звёздами.

С близостью крыш между домами стало возможным проникнуть на соседние здания даже не используя улицы. Нам было достаточно сделать всего несколько шагов по переходу, соединяющему дома, и мы уже оказывались на другой стороне. Такие места, со своими воздушными мостами и переходами, словно созданные для того, чтобы жители могли наслаждаться богатством культуры и разнообразием жизни, таили в себе загадку и привлекательность. Но каждый раз, оказываясь на другой стороне города такими путями, можно было только поражаться тому, как все эти маленькие оазисы, сосущие урбанистическую жизнь, сплетаются в единый огромный паззл человеческих судеб и возможностей.

Не без помощи Идена, я преодолела очередной проход между крышами. Насмешкою судьбы, мои сапоги оказались моим слабым местом. Спрыгивая со свирепой грацией с помоста, я не совсем удачно опустилась на твердую поверхность крыши, от чего моя стопа накренилась, и я полетела прямиком в руки Идену Герцу.

Мы едва не столкнулись лбами, но крепкие руки мужчины поймали меня и прижали к себе за талию, словно я ничего не весила. Мгновение замерло в воздухе: шум города и шорох дождя будто стихли, уступая место лишь биению сердца. В его объятиях я почувствовала себя одновременно уязвимой и защищённой — сила и решительность его движений не оставляли сомнений в том, что он привык владеть ситуацией.

Два холодных айсберга встретились с теплом моих горных родников, и в этом столкновении было нечто необратимое. Мы стояли бы так ещё целую вечность, если бы я не упёрлась ладонями в его грудь и не попыталась отстраниться.

— Благодарю, — произнесла я сухо, отворачивая лицо, чтобы не видеть самодовольную улыбку, которая наверняка заиграла на его губах.

— Ты в порядке? — его голос прозвучал мягко, шелковисто, словно пытаясь сгладить остроту падения.

Я коротко кивнула, но напряжение никуда не делось: его взгляд прожигал меня насквозь, исследуя каждую грань моей души.

Выпрямившись, я посмотрела на него прямо, и в груди снова вспыхнуло тепло — опасное и манящее. Мы оба знали, что стоим на тонкой грани между опасностью и притяжением.

— Надеюсь, ты не собираешься падать в мои объятия каждый раз, — произнёс он с едкой иронией, но в его тоне чувствовалось нечто большее, чем насмешка. — А то я могу привыкнуть.

Я едва заметно улыбнулась, подавив желание опять закатить глаза, и приняла вызов. В мире крыш и теней не место для слабостей, и мне не хотелось показывать свои.

— Долго нам ещё?

— Сюда, — ответил он и указал на узкую лестницу — чугунную, с резными перилами в виде виноградных лоз, — что вела вниз, на маленький каменный балкончик, скрытый от посторонних глаз.

— Ты идёшь? — спросил Иден, протягивая мне руку.

Быстро прикинув расстояние — мы были далеко от клуба Жизель, примерно в нескольких кварталах, — я молча вложила свою ладонь в его. Пальцы Идена обхватили её крепко, но бережно, и мы начали осторожный спуск.

Когда мы оказались на балконе, Иден достал из внутреннего кармана пальто небольшой ключ — старинный, бронзовый, с замысловатым желобком, как у сейфа. Вставил в замок. Щёлкнул. Дверь открылась без скрипа, как будто ждала нас.

— А куда мы, собственно, пришли?

— В мою студию.

Иден надавил на тяжёлые балконные створки, и они нехотя разошлись в стороны с протяжным скрипом металлических петель, словно распахивали объятия не мне, а самой ночи. Его движение было нарочито медленным, уверенным — жест человека, привыкшего не просто открывать двери, а приглашать в свой мир. В этом скрипе, в этом напускном театре я почувствовала вызов: «У меня есть, что показать».

За порогом царил плотный, густой мрак, разрезаемый лишь бледными бликами фонарей за окном. Силуэты предметов угадывались в темноте, но я не спешила войтит в этот полумрак.

Иден обогнал меня. Лёгким, уверенным шагом прошёл по полу, выстланному старым паркетом, скрипевшим под сапогами, как совесть. Один за другим он зажигал свечи — не торопясь, будто