Образцовый доктор - Татьяна Донченко

Алексей задал еще вопрос, но я, погруженная в свои мысли, не услышала его. Затем я посмотрела на него с благодарностью. Он пошел за мной и помог в трудную минуту. Не знаю, чем бы закончился наш разговор с Валерой, если бы не он.

– Спасибо, – адреналин отступил, и я почувствовал сильную усталость.

Я хотела только одного – быть рядом с дочерью, обнять ее и поцеловать.

Алексей взглянул на меня с тревогой.

– Ты точно в порядке? Ты выглядишь бледной.

– Мне просто… просто устала.

Он кивнул. Явно хотел что-то сказать, но никак не решался.

– Поговорим? – наконец спросил он.

Я нервно закусила губы.

– Обязательно, но… не сейчас.

– Понимаю.

Догадался ли он о Машуле? Я не знала. За эти сутки я так вымоталась, что ещё одного разговора, ещё одной эмоциональной встряски просто не выдержу.

Я надеялась, что Валера больше никогда не вернется, узнав правду, что он не причинит моей малышке вреда. Со всем остальным мы обязательно справимся.

– Прости, мне нужно… – я показала наверх, туда где в одной из палат лежала моя крошка. Она могла прийти в себя и не найти маму. – Я пойду к ней.

– Конечно, иди.

Я робко прошла мимо него, но, поравнявшись, он неожиданно схватил меня за руку. Не сильно. Даже почти едва ощутимо. Я застыла на месте. Алексей чуть сжал мою ладонь и тихо произнес:

– Все будет хорошо.

Я кивнула.

– Спасибо.

Он отпустил мою руку, и я ушла. На моем лице промелькнула едва заметная улыбка. Я поверила ему. Поняла: теперь все точно будет хорошо.

Если бы я знала, что меня ждет…

Глава 12

Я очнулась от липкого чувства усталости, словно меня выжали до последней капли. Голова гудела, веки были тяжелыми, как свинец.

Последнее, что помню – как ставили капельницу в крохотную ручку моей малышки и бесконечную боль в моем сердце. А потом – темнота. Провал. Бессилие.

Я даже забыла, где нахожусь. Забыла о своей материнской клятве оберегать её, не смыкать глаз, пока эта проклятая болезнь не отступит. Стыд прокатился волной. Я – мать. Я должна была бодрствовать.

Но, видимо, организм не выдержал. Наверное, сработал инстинкт самосохранения, отрубив меня от этой бесконечной тревоги и изматывающей борьбы.

Спасибо медсестрам, ангелам в белых халатах, и другим мамам в палате. Они понимали. Они видели мою усталость и, наверняка, приглядывали за моей крошкой, пока я была в этом провале.

В палате было темно, лишь свет из коридора пробивался сквозь полумрак. И оттого, что моя девочка, моя маленькая звездочка, горела огнем. Её тельце дрожало, а из горла вырывались тихие, жалобные поскуливания.

Я коснулась ее лба и ужаснулась. Она горела огнем!

От моего прикосновения Машуля вздрогнула и открыла глаза.

– Мамочка… болит животик… – прошептала она пересохшими губами.

Мир снова сжался до размеров этой больничной койки, до температуры её лба, до её жалобного шепота.

– Сейчас, милая, я позову доктора.

Я осторожно встала с кровати и вышла в коридор. Нашла блокпост, но там никого не оказалось. Прошла мимо закрытой ординаторской, невольно подумав о Кораблеве.

Из процедурного кабинета вышла медсестра. Я подбежала к ней, волнуясь и рассказывая, что у моей малышки поднялась температура. Медсестра успокоила меня, сказав, что после операции это нормально, но я настояла, чтобы к нам пришел врач.

У Машули был жар. Дежурный врач сказал, что после операции температура может держаться до 38 градусов в течение трёх дней, и это считается допустимым.

Малышке дали ибупрофен, чтобы облегчить боль в животике. Она тихо постанывала, а я нежно гладила ее по головке и ласково целовала.

Жар понемногу отступал.

Машуля, моя маленькая птичка, тяжело дышала во сне, а я сидела рядом, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому ее вздоху.

В полумраке больничной палаты мысли роились, как потревоженные осы. Все возвращалось к тому страшному разговору с Валерой.

«Попробуй докажи, что она твоя», – слова, сорвавшиеся с губ. Зачем я сказала именно так, в такой формулировке? А что, если он возьмет и попробует?

Страх обволакивал меня, противный, липкий. Что он сделает? Как отомстит?

Я ведь столько лет жила с этой ложью, с этим грузом на сердце. Пять лет! Пять лет стыда, терзаний, унижений. Я терпела его взрывной характер, его грубость, даже побои… Думала, заслужила. Расплата за обман. Но сейчас я понимаю, как сильно ошибалась. Расплата будет другой. Страшнее.

Я смотрела на спящую Машулю и сердце разрывалось от боли. За что ей все это? За что ей было расти в семье, где правду подменяют ложью, где любви не было ни капли?

Я должна была все рассказать раньше. Но трусила. Боялась потерять стабильность, пусть и фальшивую. Боялась остаться одна.

А потом в голове всплыл Кораблев. Его глаза, наполненные непонятной грустью, когда он посмотрел на меня там в саду. Неужели он понял? Неужели догадался, что моя девочка, такая похожая на него, – его дочь? И что теперь? Что будет, если он узнает правду? Сможет ли простить? Захочет ли принять?

Вопросы, вопросы, вопросы… Они не давали покоя, не давали уснуть. Я сидела, глядя в темноту, и молила лишь об одном: чтобы Машуля выздоровела. А что будет дальше… Я не знала. Я просто надеялась, что у меня хватит сил вынести все, что мне уготовано.

– Он уехал, – тихо усмехнувшись, сказала девушка-блондинка. – На какую-то конференцию в Питер.

Она сидела с телефоном в руках и держала руку на животе, как я делала почти пять лет назад. Я сразу поняла, что она ждет второго ребенка и выглядела очень счастливой.

– Кто уехал? – не поняла я.

– Ваш доктор – Кораблев, – с широкой улыбкой сказала она. – Он очень не хотел, поэтому даже поссорился с Людмилой Дмитриевной. Она настаивала, говорила, что он ей давно обещал поехать.

Я смутилась. Неужели то, что между нами, так очевидно для всех остальных? И в то же время расстроилась. Надолго уехал? Неужели я больше его не увижу?

– Эммм… спасибо, что сказали, – и добавила, подумав, что даже не узнала как зовут девушку: – Я Алена, кстати.

– Елена, – блондинка улыбнулась. Свет из коридора падал на ее лицо, и даже в полумраке она казалась невероятно красивой. – Рада познакомиться.

– У нас… ничего с доктором Кораблевым нет, – зачем-то сказала я.

Зачем? Вероятно, чтобы защитить его. Он уже сделал для нас с Машей немало, но не должен страдать из-за этого – ни своей репутацией, ни работой.

– Да,