Сошествие в Аид - Хейзел Райли

— Так что? Ты хочешь прижать меня к двери — как тогда Лиззи?

Мелькает вспышка осознания. Он отворачивает голову, но я возвращаю её обратно, заставляя смотреть прямо мне в глаза.

— Хейвен…

— Ты мог продолжать калечить меня словами, — шепчу. — И я бы это вынесла, клянусь. Я бы лучше каждый день выходила с тобой на ринг, чем слышать, что ты был с другой. В паре шагов от меня. Ты мог выбрать миллионы способов разбить мне сердце, и ты выбрал все. Все до единого, Хайдес, чёрт возьми. — Я бью его кулаком в грудь, но он даже не моргает. — Ты меня…

Две руки сжали мои запястья. — Я не занимался с Лиззи сексом в ту ночь.

Слеза уже катится по моей левой щеке. — Что?

Ему, похоже, даётся невероятно тяжело это признать. — Мы изображали. Мы должны были.

У меня нет слов. Облегчение — хотя я и не должна радоваться, ведь это ничего не меняет в нашей жалкой ситуации. И злюсь. До чертиков. Каждый следующий день я слышала в голове те чертовы звуки из той ванной.

Я не замечаю, что Хайдес сел — всё ещё держа меня на руках, — пока серый цвет его глаз не заполнил моё поле зрения. Он освобождает мои запястья и переплетает пальцы с моими в такой нежной хватке, что ещё одна слеза вырывается из-под контроля.

Хайдес наклоняется ко мне и ловит её кончиком языка. Я смотрю, как он её пробует, а затем снова прижимает губы к моей коже, чтобы поцеловать влажную дорожку, что она оставила. Он просовывает руку в мои волосы, у основания шеи, и запрокидывает голову назад, чтобы поцеловать каждый сантиметр моего лица. Его мягкие, но потрескавшиеся губы везде — останавливаются там, где никто раньше не задерживался.

— Хайдес…

— Мне жаль, — прерывает он меня дрожащим голосом. Он остановился и закрыл глаза. — Ты такая упрямая, что никакое моё говно-поведение тебя от меня не отвадило. И я умирал по чуть-чуть каждый день, Хейвен. Могу поклясться, что ты — единственная женщина, которую я хочу целовать и трогать. Всё остальное меня не интересует. Ни капли.

Я касаюсь его подбородка губами, но он понимает, что я хочу поцеловать его, и чуть отстраняется.

— Хайдес, я…

— Не говори этого, — восклицает он, пугая меня. — Не говори, прошу тебя, Хейвен. Ты была бы первым человеком, и тем, с кем мне нельзя быть. Не делай этого. Это слишком больно.

У меня сердце в клочьях. Может быть, представить его с другой, в ванной, легче, чем слышать то, что он говорит сейчас. Он ждал, чтобы его полюбили всю свою жизнь, и сейчас умоляет меня не сказать ему, что, наконец, кто-то есть — кто любит его. Он пытался ранить меня всеми возможными способами. Он даже прикинулся с другой, чтобы держать меня подальше. Наверное, я недооценила его родителей. Наверное, я недооценила, на что способны Кронос и Рея Лайвли. Может быть, не Хайдес не прав потому, что не готов бороться — может, это я ошибаюсь, что не поняла: это война, заранее проигранная.

Лёгкое прикосновение к лицу заставляет меня резко открыть глаза. Хайдес смотрит на меня со слезящимися глазами, и всё же губы его изогнуты в такой сладкой, печальной улыбке. — Будет лучше, — обещает он.

Я качаю головой, хотя знаю, что он прав. Стараюсь собраться и нацепить на лицо отрешённое выражение. — Ну, игру всё равно можем сыграть.

Но Хайдес прикусывает губу, улыбается и подбирает свитер, что он снял с меня. Не проронив ни слова, надевает его обратно, и я поддаюсь, потому что не понимаю, чего он пытается достичь. Он тратит пару мгновений, расправляя складки, убеждаясь, что вещь сидит как надо. — Мы не можем сыграть в ту игру, Хейвен.

— Почему нет? Никаких чувств. Просто…

— Я проиграл ещё до того, как ты предложила играть, — бормочет он. — Я проиграл в тот миг, когда посмотрел тебе в глаза.

Мы оба слабы, измотанные той холодной войной, что мы друг с другом вели. И я знаю, что совсем немного нужно, чтобы мы поцеловались. Ещё меньше — чтобы снять оставшуюся одежду и провести последнюю совместную ночь. Но моё сердце кричит, чтобы я не делала этого: оно не выдержит. И я слушаю его. Впервые за долгое время я подчиняюсь и вскакиваю, ноги подкашиваются. Хайдес ничего не делает, чтобы удержать меня. Даже когда я неловко спускаюсь со сцены, словно пьяная. Он не пытается последовать за мной.

Но когда моя рука ложится на дверную ручку, он произносит моё имя как последнюю ласку: — Хейвен.

— Да?

Я смотрю прямо перед собой, и его голос произносит: — Ki egó se agapó, Persefóni mou. — «Я тоже люблю тебя, моя Персефона».

Глава 37

В моей голове

Из четырёх греческих слов, обозначающих «любовь», Эрос — это плотская любовь, желание с перемешанными чувствами. Эрос — та любовь, что может дарить абсолютное счастье и абсолютное отчаяние, славу и трагедию.

Хайдес

Я всегда ненавидел философию и философов в целом. Чёрт возьми, какое мне до них дело — что они думают о жизни и как видят мир? Я всех их презирал, от первого до последнего.

Но в чём-то Артур Шопенгауэр почти был прав: он утверждал, что человеческая жизнь — как маятник, качающийся между болью и скукой, с мимолётными иллюзорными интервалами удовольствия и радости.

Я бы лишь немного подправил формулировку. Человеческая жизнь — это маятник, качающийся от одного занудства к другому занудству. По крайней мере моя — именно такая.

Я тихо вздыхаю и делаю большую ошибку: на секунду-другую опускаю веки. Как всегда теперь уже, в моей голове возникает знакомое лицо. Два разноцветных глаза, обрамлённые каштановыми ресницами, и губы цвета персика. Вокруг летают медно-рыжие пряди — те рыжеватые нити, которые как лучи солнца.

В моей голове она всегда есть. Когда в реальности её нет рядом, мне достаточно закрыть глаза.

В моей голове Хейвен всё ещё моя. В моей голове Хейвен улыбается мне, ласкает шрам и говорит, что любит. В моей голове я не трус, и я ей это говорю.

Но, когда я открываю глаза, на меня смотрит другое лицо. По инерции я проворчу, раздражённый. Подношу стакан с виски ко рту и делаю щедрый глоток. — Чего тебе надо, Минта? — спрашиваю я.

Она опирается о барную стойку и внимательно меня рассматривает. Даже не пытается скрыть, что я ей нравлюсь. На ней рабочая одежда: флюоресцентный зелёный