Сновидения - Яркая Дэйзи

Перед тем, как окончательно покинуть мир грёз, я уловила напоследок тихие слова:

— Хотелось бы мне никогда не забывать тебя.

⋇⋆✦⋆⋇

Я с трудом разлепила тяжёлые веки, налитые свинцом. Горло раздирало засухой, полыхали яро и неистово щёки, словно объятые языками пламени. Я захрипела и слабо зашевелила пальцами, и это было единственное, на что была способна. Душный воздух был пропитан вонючими, едкими лекарствами и травами, от которых проступили холодные слёзы. Раздался чей-то вздох, и он показался мне слишком громким, из-за чего я болезненно сморщилась.

— Она проснулась! — громко прозвучал мужской голос.

Часть 6 «Существа из дыма и паутины»

Весь мир вдруг содрогнулся от осеннего ненастья, дни стремительно похолодели и потемнели тяжёлым мраком. Ласковое солнце далеко ушло и спряталось за стеной грозовых туч, гонимых воем ветра, всё вокруг пропиталось безобразной скукой и унынием. Эта ночь оказалось ужасной и гадкой. Пока я блуждала по миру грёз, по ту сторону тело коптилось в объятиях жестокой лихорадки. Чему я несказанно удивилась, ведь меня редко пробирала сопливая хворь. Я свалилась отвратительной, безвольной тушей, раскрасневшейся в собственном поту, не в силах пошевелить и пальцем ног. Моё затяжное молчание взбудоражило внимательную старушку, живущую напротив. Та забила в колокола и разнесла тревожные вести до всех в округе. Именно благодаря её безудержной тревоге я валялась камнем уже не в своей родной постели, а в больничной, белоснежной и гладко застеленной, пропитанной запахом лекарств, от которого язык сворачивался в трубочку.

Я едва ли поспевала страдальчески закатывать глаза, слушая поток старушечьих нравоучений. А это, знаете ли, та ещё морока — интенсивно фырчать в ответ на чужое фырканье. Басистый мужской голос, услышанный мной в момент пробуждения, принадлежал одному из неравнодушных соседей, которого я никогда в лицо не знала. Тот ещё самодовольный наглец! Всё ютился вокруг меня, словно мёдом было намазано. Непреодолимые раздражение и непонимание буравили мой мозг, я тихо шипела, мечтая спрятаться в маленьком сундуке. От незваных наглецов и нудных нотаций спасали только грёзы, которые настигали меня молниеносно, затягивая манящей, сладкой дымкой.

Всё повторялось каждую ночь, но с небольшими вариациями: глубокая, как океан, тьма. Яркие и ослепляющие вспышки боли, лишающие почвы под ногами. Разные, словно на подбор, двери. Можно было ходить и капризно выбирать, что ближе сердцу: открыть гнилую, покрытую мхом, дверь. Либо совсем новенькую, свежеокрашенную в бирюзовый цвет, с крупными, затейливыми узорами. Все они показывали совершенно новые, непредсказуемые миры. Как бы я ни пыталась, у меня не получалось предугадать, что таила за собой каждая из дверей.

Я была незримой чужестранкой в грёзах, и это оказался самый безопасный вид сновидений, который для себя усвоила. Словно открывая дверь в чужие воспоминания, я блуждала одиноким призраком, оставаясь незримой для местных обитателей. Как бы усердно ни пыталась обратить на себя внимание, всё было без толку: я могла громко петь о любви и бодро хлопать в ладоши, барабанить ногами и руками о столы и двери, но никому не было до меня дела. Я была гостем, сокрытым тенью, которому раз за разом рассказывали тайные кусочки чужих жизней.

Двери покорно отворялись передо мной, показывая тех, кто когда-то обрёл своё место и дом в моём сердце. Будь на то сердечная старушка Микото, от которой пахло теплом и столовым мылом, или ворчливый Санеми, кряхтящий на всё, что хоть как-то «неправильно» попадалось ему под руку. Я плакала от счастья, громко хохотала и топала ножками, отыскав во всём, что происходило вокруг меня, детскую дворовую забаву. Загадки, хороводом окружившие меня, как девушки в празднества костёр, томили таинством и разжигали беззаботный интерес. Хотелось больше плясок и пёстрых эмоций, которых так не хватало в тусклом мире по ту сторону грёз. Сновидения позволяли проживать тысячу и одну жизнь, открыв передо мной пути к безграничным возможностям и приключениям. Поэтому я и не заметила, как медленно и бесповоротно отдала предпочтение сказочным снам, в которых жилось проще и случались яркие события намного чаще.

Как сейчас помню, я отворила чёрную дверь, сверкающую глянцем, и меня моментально затянуло в обстановку злополучного гетто и бескрайней разрухи. Всё воссоздалось из пепла через призму старого кинематографа, с содроганием романтизированное до мелочей. Я с восторгом вдыхала запах сырости и алкоголя, тянущийся между потными и разгорячёнными телами. Жизнь, бурлящая в этом маленьком мире, казалась чуждой и далёкой, и этим она меня и приманивала к себе.

Я чистосердечно удивилась, когда в эпицентре хаоса и жизни обнаружила бойкую птицу, пылающую страстным пламенем, в которой узнала юную Микото. Молодая версия душевной старушки отличалась буйным и ярким характером, выразительно грубила и не скупилась на красноречивые ответы. Она сияла и привлекала к себе всё внимание, наслаждаясь заветной славой, и я невольно пала под её чары, затерявшись в одурманенной толпе. Проснувшись, я громко шутила, нет ли у причудливой старушки татуировки в форме дракона? В грёзах у молодой Микото пёстрыми красками тянулся по бедру огненный, мистический зверь. Он был настолько ярким, что, казалось, мог в любой момент ожить и возвыситься в небо. Не заметить его было сложно. Каким было моё удивление, когда Микото, сконфуженно издав громкие вздохи, призналась, что татуировка была — на правом бедре. Неужто она ранее мне об этом рассказывала?

Когда мне снился Санеми, я ни разу не удивилась, потому что ребёнок не изменял своим колючим принципам: громко ворчал и выразительно сердился. Иногда он затихал, словно сам от себя уставал, но потом вновь возвращался к фырчанью. Страдали от его дурного нрава все: случайные камни, попавшиеся под ноги, столбы, колючие кусты и редкие прохожие. Я же поневоле притёрлась к непростому характеру мальчишки и приняла простейший факт — кактус всегда был недоволен. Изменить ход таких вещей было неподвластно даже божествам.

С Кёджуро всё самое сокровенное рвалось на свободу.

Двери, ведущие к его сердцу, открывали самые живописные и неизведанные пейзажи, согревающие так же сильно, как и ясная улыбка мужчины, от которой душа заливалась до краёв нежностью. Уверенной походкой Кёджуро неизменно шагал вперёд, устремив свой яркий взор в сторону нескончаемого горизонта. Едва поспевая за ним, я улыбалась с наивной простотой и чистой радостью, чувствуя потребность горячо заобнимать суетливого спутника. Желание прижаться к нему беспричинно восклицало во мне, и это единственное, что портило сладостные минуты молчаливого умиротворения.

Когда я смотрела на Кёджуро, то неосознанно начинала дышать чаще, глупее и громче смеяться, почему-то усиленно до красноты тереть ладони и бормотать несусветную чушь. Каждый