Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Вайолет не выносит вторжений, – сообщила Венди тогда, год назад, перед появлением и исчезновением сестры. – Но ты ей нужен, просто необходим, даром что она сама еще этого, пожалуй, не осознает.

В тот период Джона себя ощущал не столько человеком, сколько сопутствующим ущербом, да и до сих пор иногда ощущает. Наверно, у Грейс чувства схожие. С одной стороны, в силу возраста ее не принимают всерьез, с другой – почему-то именно к ней обращаются в тяжелые моменты, ей сознаются в ошибках, неудачах, от нее ждут совета.

– От семейства Соренсон не сбежишь, – выдала Венди. – Поверь моему опыту.

Система климат-контроля обдавала Джону жарким воздухом, а сам Джона лучился благодарностью. Ему тепло, уютно, он задремывает. Он больше не угонщик, ему не грозит заруливать в рощицу и ночевать в угнанном джипе при температуре двенадцать градусов. Не грозит кантоваться по чужим жилищам, где неприветлив даже запах постельного белья. Не грозит отвоевывать лучшую койку в Лэтроп-хаусе. Нет, Джона отлично устроился на пассажирском месте, вдыхает знакомый запах. Его везут домой. Раньше он слово «дом» в такой форме не употреблял. Может, он ошибается, но сил нет придумать другое слово – веки тяжелы от недосыпа, голова – от новой информации, желудок – от яичных роллов. Джона засыпает – как уплывает. Венди рядом, слева, и ей известна дорога к дому.

2011

В самолете Дэвид протянул жене упаковку бенадрила. Знал, что Мэрилин боится летать. Они возвращались домой из Портленда. Мэрилин приняла лекарство, всплакнула, затем устроила голову на мужнином плече и отключилась. До конца полета ей снилась Грейс – большеглазая, неприкаянная, в незнакомом кампусе. Потом картинка сменилась: Мэрилин снова баюкала младшенькую на груди, ощущала, будто наяву, в районе солнечного сплетения восхитительную тяжесть мягонькой детской головки.

Приземлились. Поехали забирать Лумиса из собачьей гостиницы. На пороге медлили: уже и дверь отомкнули, а войти не решались. Лумис вырвался и вбежал в дом.

– Иди первый, Дэвид, – сказала Мэрилин.

Он повиновался. Шагнул внутрь. Бросил сумки в прихожей. Крикнул:

– Эй!

Эхо получилось абсолютно такое же, как раньше, когда Грейс жила с родителями. Не настолько она крупная, их девочка, чтобы физическим своим присутствием абсорбировать звуки. И все же Мэрилин вздрогнула.

– Ну-с…

Шутки насчет опустевшего гнездышка ее коробили. Теперь, стоя в прихожей, Мэрилин отчетливо, дословно вспомнила их все – даже как будто услышала. Тем более странно, что в последние месяцы (а если уж совсем честно – то и в последние НЕСКОЛЬКО ЛЕТ) Грейс не доставляла ей особой радости своим присутствием. Типичный подросток, она была угрюма и вспыльчива. Нарочито громко топала, говорила на повышенных тонах, злоупотребляла гиперболами, иногда мимикой выражала уверенность, что Мэрилин недалеко ушла от одноклеточных. Но без нее – в абсолютно пустом доме – даже воздух другой. Лумис взлетел вверх по лестнице – в комнату Грейс торопится, догадалась Мэрилин. Хотела задержать дыхание – получился всхлип.

– Ты в порядке? – спросил Дэвид.

Лабрадор уже мчался вниз по ступеням. Резкое торможение на когтях – и вот он возле Мэрилин, тычется мордой ей в колени.

– Что, дружок, нету твоей сестренки? – Дэвид наклонился, стал чесать Лумиса за ушами.

У Мэрилин в глазах защипало. Дэвид поднял взгляд, сжал ее бедро.

Она шагнула к мужу. Он ее обнял. Лабрадор втиснулся между ними.

– Дэвид, мы ведь знали, что в конце концов они все разлетятся. А я себя веду, словно это полная неожиданность.

– На самом деле это и есть полная неожиданность, – рассудил Дэвид. – Грейси жила с нами с рождения. Разве мы могли настроиться на ее отъезд?

Спокойствие Дэвида раздосадовало Мэрилин. С другой стороны, она ведь видела его лицо в момент прощания с Грейс. Муж держится ради нее, это ясно.

– Давай-ка Лумиса выгуляем, пока я от этой тишины не рехнулся. Потом, конечно, я во вкус войду, только время нужно.

А ведь и впрямь – они совершенно одни впервые с айовских времен, да и тогда они были предоставлены друг другу только в первые несколько месяцев. Та же мысль посетила и Дэвида – он подвел Мэрилин к кухонному столу, прижался бедрами к ее бедрам.

– Интересно, кто-нибудь уже пытался острить насчет пары желторотиков в опустевшем гнездышке? – Дэвид поцеловал Мэрилин возле уха, скользнул губами ниже, на шею.

Мэрилин рассмеялась, но в следующее мгновение посерьезнела. Она – в собственном доме, с милым мужем. Гнездышко не опустеет, пока есть Дэвид. Оба замерли в непривычной тишине, и Мэрилин запрокинула голову, вгляделась мужу в глаза, прежде чем поцеловать его – по-настоящему, не боясь вмешательства извне.

Лумис, почуяв, что прогулка откладывается, ретировался догрызать сыромятную псевдокость.

Первую беременность Вайолет пережила в благословенном неведении. Даже не догадывалась о меланхолии, которая обрушивается сразу после родов и длится, длится… Да что там меланхолия! Ни набухание сосков, ни омерзительные кровянистые выделения, ни паническая скачка мыслей, ни плаксивость даже не снились той, другой Вайолет – беспечной, бездумной. А послеродовые схватки! Вайолет от них корчило, она сворачивалась клубком в постели. Венди была при ней. Пичкала болеутоляющими, оставляла под дверью гостевой комнаты подносы с чаем и тостами, словно кухарка, а не хозяйка дома. Заботы сестры позволяли Вайолет абстрагироваться от всего внешнего, нянчить только собственное истерзанное тело. Порой она спала по двадцать часов в сутки. Ее стихия – психотропный туман, ее атрибуты – капустные листья, приложенные к соскам, и толстенные допотопные гигиенические прокладки. Она лежит как мертвая, она отреклась от жизни – ибо так, и только так можно сделать вид, будто кое от чего другого, важного, отрекаться она и не думала.

С Уоттом все повторилось, но лишь на физиологическом уровне. Боли, чувство разбухания, геморрой, растяжки, кровь наличествовали где-то на втором, если не на третьем плане. Ибо первый план принадлежал чудесному существу, которое Вайолет произвела на свет, чей сон был прерывист, чей голод – ненасытный, судя по шуму, – Вайолет могла утолить за считаные секунды. За это маленькое совершенство Вайолет несла полную ответственность – его жизнь зависела от нее одной. И она его любила; о, вне всякого сомнения! Мощь ее любви уже сама по себе поднимала ставки на неслыханную высоту, заставляла Вайолет полностью сконцентрироваться на нуждах сына. Вайолет не знала ни дня ни ночи. Однажды в помутнении рассудка, вызванном недосыпом, забыла сменить прокладку. Кормила Уотта в постели – и туда же, на эту постель, выделяла кровянистую слизь, вся поглощенная процессом, не помнящая о