Любовь из легенды - Светлана Лубенец

Следующий день зимних каникул для девятиклассников и их гостей был свободным от мероприятий. Москвичи получили право по своему усмотрению погулять по городу, посетить магазины, новых питерских приятелей или просто вволю отдохнуть от новых впечатлений и выспаться. Ольге же выспаться не дали. Неугомонная Маша растолкала ее часов в девять утра и стала призывать позвонить Калинкиной.

– С ума ты сошла, – зевнув, недовольно пробормотала Ольга. – Не знаю, как у вас там, в Москве, а у нас в каникулы все спят часов до одиннадцати…

– Так ведь и всю жизнь можно проспать! – как всегда, очень убедительно заявила Маша и решительно сдернула с нее одеяло. – Вставай!

– Вот интересно знать, – Ольга с завистью посмотрела на сопящую на кресле-кровати Александру, – почему ты сестрицу не будишь? Жалко родную кровиночку?

– Мне тоже интересно знать, у кого неприятности, у нее или у тебя?

– Какие у меня неприятности? – Ольга моментально вскочила с постели, решив, что спросонья действительно забыла что-то важное.

– У кого фотографию амфибии украли?

– Фу ты! Напугала! – выдохнула Ларионова и тут же снова улеглась в постель, решив заснуть назло этой сумасшедшей Машке, но глаза почему-то совершенно не желали закрываться. Тогда Ольга села, спустив босые ноги на пол, и сказала: – Уверяю тебя, Калинкина еще и не думала просыпаться, несмотря на все катаняновские неприятности. Давай позвоним ей попозже, а!

Маша с обиженным видом пожала плечами, и Ольга, чтобы загладить неловкость, решила расспросить москвичку о Добровольском.

– Маш! Ты лучше расскажи, как вы… как у вас… ну, словом, как у тебя все получилось с нашим Пашкой… раз уж мы все равно не спим…

Если сравнить данный разговор двух девочек с шахматной партией, то Ольгин вопрос можно было бы приравнять к рокировке в длинную сторону. Она ловко подменила один обсуждаемый объект другим, да еще таким, о котором Машка готова была говорить очень долго, уходя от фрекен Бок все дальше и дальше, в самую длинную сторону.

– Я сразу, еще на платформе вашего вокзала, заметила, что он на нас запал, – моментально забыв про чужие проблемы, отозвалась Маша. – День, правда, еще сомневалась, на кого: на меня или на Александру, но уже на дискотеке все стало ясно.

– Что именно? – осторожно, чтобы не сбить с рассказа москвичку, спросила Ларионова.

Маша улыбнулась так довольно, как улыбалась кошка Амалия в Ольгином сне, когда облаяла ее и отогнала от аквариума.

– Стало ясно, что моя сестрица его заинтересовать не может, поскольку ему не нужны легкие победы.

– И как ты сразу умудрилась это вычислить?

– Так это же у него на лице написано!

– По-моему, ничего у него там не написано, разве что родинка над губой будто нарисована, – не согласилась Ольга.

– Ты не понимаешь! Не зря я хочу быть менеджером, причем, может быть, как раз по подбору персонала в фирмы. Я людей насквозь вижу! Я сразу увидела на ихтиандрообразном лице одного из ваших Ихтиандров, то есть на Пашкином, скуку, когда он смотрел на девчонок.

– Ты хочешь сказать, что раз ему понадобилось каких-то четыре дня, чтобы уломать тебя пойти с ним на концерт, то это и есть трудная победа?

– С чего ты взяла, что он поверил в свою победу? Я ему сказала, что мы с Александрой давно мечтали побывать в Октябрьском зале и что неплохо было бы, если бы он отдал ей свой билет, поскольку сам он в Питере живет постоянно и в этот зал всегда успеет.

– А он что?