Право имею - Айлин Лин

Михаил долго молчал.

— Семь тысяч мало, — удивил он меня. Я думала, скажет, что у него нет такой суммы.

— Полагаете?

— Уверен. Покровское у тебя одно съест тысячи четыре, если всё пойдёт гладко. Ремонт такого объёма тоже никак в эту сумму не уместится. Итак, дам десять сразу, пять из них я тебе подарю, а ещё пять оставим открытыми. Пётр Ильич составит расписку, — он отодвинул тарелку и положил локти на стол.

— Дядя, нет.

— Что нет?

— Я не возьму даром, только в долг.

— Сашенька…

— Дядя Миша, неправильно это. Вы мне ничем не обязаны. Это большие деньги, они вам тоже не с неба упали.

— Александра, — нахмурился мужчина, — у меня нет детей. И навряд ли случатся. Есть причины… — собеседник откинулся на спинку стула и долго смотрел в окно, где над крышей соседнего дома висела серая утренняя дымка. Потом обернулся, и я увидела грусть в его глазах. — Поэтому не спорь, считай, ты моя наследница.

Я почувствовала, что отказ сильно его обидит, и медленно кивнула.

— Хорошо. Спасибо…

— Тогда по рукам?

— По рукам.

Я протянула ладонь через стол, и он крепко её пожал.

— Что-то ещё?

— Святки.

— А что Святки?

— Карточки начнут возить в ближайшее время, вероятно, даже с сегодняшнего дня и до самого Крещения. Я выезжать никуда не собираюсь, не до того. Да и принимать у себя планирую только избранных. Вот и хотела попросить вас наносить визиты от моего имени.

— Хлопотное это дело, Саша, но коли надо, возьмусь.

— Не всем подряд, дядюшка, а только к перспективным, то есть знакомство с ними выгодно нашему делу.

— Разумно, — покивал мужчина.

Я отпила чаю.

— Дядя…

— Ну?

— Повторюсь, мир меняется, и не всегда в нашу пользу.

Я буквально почувствовала, как Михаил едва не закатил глаза, мол, снова-заново.

— Саша, титулы не упразднят, твоё воображение уж слишком разыгралось. Россия не Франция, у нас революций не бывает. Романовы уж третий век на престоле, и ещё столько же просидят. Бунты случаются, мужики иной раз барина прибьют, но государство стоит. И дворянство будет стоять вместе с ним.

— Пусть так, — не стала спорить я. — Но класть все яйца в одну корзину нельзя, да и вид у них должен быть разный.

— Это как? — склонил голову к плечу собеседник.

— В земле и в недвижимости, в живом деле и в наличных, в золоте и в бумагах, которые можно быстро продать, если понадобится.

— Удивительная Александра, — хмыкнул Оболенский, но я видела, что мои слова его зацепили, зёрнышко было посажено и должно прорасти.

После завтрака я прошла к себе в кабинет. Стол отца стоял уже не пустым, ещё вчера Фома Акимыч привёз сюда мои бумаги с Тринадцатой. Я взялась раскладывать их по стопкам: договоры с Серебряковым, заметки по Покровскому, переписка со Звонарёвым, отдельной стопкой счета и расходные записи бюро.

Села на старый стул и принялась за списки.

Сперва выписала всё, что нужно для ремонта, затем занялась чертежами по каждой комнате, что, куда и в каком количестве, после перешла к мосту.

Я настолько увлеклась, что не сразу услышала настойчивый стук в дверь.

— Александра Николаевна, — заглянула ко мне Мотя, — Пётр Ильич просит принять.

— Ох, — подскочила я, — пригласи его. И Михаила Константиновича позови, пожалуйста.

Няня скрылась за дверью, и вскоре я услышала шаги по коридору. Пётр приехал ровно в два пополудни, одет в тёмный сюртук, брюки в тон, серый жилет и белую сорочку с высоким воротничком. Чёрный галстук завязан строго, без модной небрежности. Под мышкой держал кожаную папку.

— Александра Николаевна, рад встрече, — улыбнулся он, кивнув.

— Добрый день, Пётр Ильич, — ответила я и протянула руку. Он принял её бережно, склонился ровно настолько, насколько требовала учтивость, и тут же отпустил. Я едва удержала разочарованный вздох.

Тут в помещение шагнул Оболенский, и мы, здраво рассудив, что диван есть пока только в большой гостиной, перебрались туда. Там уже стоял неказистый столик, на который Мотя поставила чайник и сахарное печенье. Расселись. Мужчины на диван, я устроилась на стуле.

— Александра Николаевна, Михаил Константинович, я с тремя темами.

— Слушаем.

— Первое Горчаков. Следствие идёт, всё изъятое при обыске на Фонтанном передано судебному следователю Завьялову и занесено в опись. Завьялов — человек жёсткий, на князя оглядываться не станет; за это, в общем, его и поставили. Управляющий Анисим Поликарпович взят под стражу и помещён в Дом предварительного заключения на Шпалерной до дальнейшего распоряжения судебного следователя. Я не присутствовал на его допросе, но Завьялов передал, что старик в основном молчит. На имущественные вопросы отвечает, а на вопросы о приказах Горчакова нет.

— Запуган, — задумчиво предположил Михаил.

— Полагаю, что да, — Пётр посмотрел на меня. — Или ему обещано что-то для семьи, что-то значительное.

— Жалко мне его, — сказала я негромко.

— А мне нет, — жёстко заметил Пётр. — Он взрослый человек, пусть несёт ответственность за свои решения. Второе, — адвокат вынул из папки несколько листов и положил перед Оболенским. — Михаил Константинович, это прошение от вашего имени на имя председателя Санкт-Петербургской дворянской опеки. К прошению приложим: ваше метрическое свидетельство, выписку из послужного списка по сибирской службе, удостоверение о неподсудности от иркутского губернского правления, удостоверение о добром поведении от вашего иркутского предводителя дворянства. Часть документов у вас при себе, остальное запросим телеграфом, донесём, как получим.

Михаил взял листы и принялся читать.

— Как Илья Петрович? — поинтересовалась я у поверенного.

— Лучше. Его сегодня утром выписали из лечебницы, сейчас он под строгим надзором матушки, и, кажется, боится её недовольства больше, чем всех докторов вместе взятых.

— Уверена, Анна Васильевна быстро поставит его на ноги, у неё не забалуешь, — улыбнулась я.

— Отец ворчит, требует бумаги и уже дважды пытался убедить нас, что больному человеку полезен труд, но матушка не вняла.

— Вроде всё по делу, — заговорил Оболенский, привлекая к себе внимание, — только больно витиевато,