Там, где кончается река - Чарлз Мартин

Эбби перебила с усмешкой:

— А если бы вы Его увидели?

— Тогда бы я схватил Его за глотку и тряс, пока Он не ответил бы мои вопросы.

— Он отвечал вам?

— Если и отвечал, то я Его не слышал. Конечно, трудно что-либо расслышать, когда тебе так больно. — Я пожал плечами. — Когда мне стукнуло пятнадцать, я вернулся в мир и уговорил соседей собрать необходимые бумаги, чтобы окончить школу. Мама всегда этого хотела. По крайней мере так я себе твердил. И потом, в школе не могли отрицать, что я хорошо рисую. В те годы я впервые услышал слово «реалист». Я даже не понимал, что это такое. Я говорил: «Я рисую это, потому что оно настоящее». Но если технически мои картины были хороши, им недоставало чувства. Глубины. Я это понимал. Лето на реке меня изменило. Я научился задерживать дыхание. Жить вполсилы, чтобы не было так больно.

— Отчего больно?

— От того, что вокруг. В промежутках между приступами кашля и удушья, между минутами, когда свет перед моими глазами померк и наступала темнота, меня вдруг посещала мысль о том, что я создан, чтобы дышать. Что мои легкие призваны не только причинять мне боль. Нужен лишь повод. Мама научила меня видеть красоту там, где я не видел ничего. Она уводила меня к реке и погружала в солнечный свет, который лился меж ветвей старой ивы, а потом ставила перед мольбертом, приказывала закрыть глаза, брала за руку и водила ею по холсту. «Досс, — говорила она. — Бог всюду». Я возражал: «Возможно, но здесь-то его нет» — и касался синяков у нее на шее.

— Я очень хотела бы с ней познакомиться.

— Могу отвести вас на ее могилу.

— Мне очень жаль…

— Мне тоже.

Прошла минута.

— А ваш отец?

Я пожал плечами.

— Соседи болтали, что моя мать — «доступная женщина», поэтому я не уверен, что тип, который жил с нами в трейлере, был моим отцом. Со дня похорон я его не видел.

Эбби взглянула на меня. Волна от яхты достигла берега и ударилась о скалы.

— Значит, вы рисуете в память матери?

У Эбби влиятельный отец, и сама она добилась больших успехов, а значит, все чего-то от нее хотели. В результате она научилась защищаться. Искренняя, добрая, но осторожная. Даже не будучи гением, я догадался, что за этим вопросом что-то кроется.

Я покачал головой.

— Я вырос… раздробленным на части. Мама знала это, и ей было больно. Она подарила мне краски и холст. Иногда, пусть даже всего лишь на минуту, эти вещи делали меня единым целым. Трудно объяснить. Но это так.

— Своего рода лекарство от гнева?

— Гнева?

— Я видела, как вы дрались с человеком вдвое больше вас.

Я кивнул:

— Да, иногда я злюсь. Но потом бывают минуты, когда я теряю ощущение времени и понимаю, что холст смотрит на меня. — Я заговорил тише. — Я не могу не рисовать. — Я коснулся виска. — Когда Бог наделял меня даром речи, он, должно быть, перепутал проводки. То, что должно сходить с языка, сходит с пальцев. Я думаю, и пальцы двигаются. В итоге я рисую. — Я уставился на свои руки и попытался пошутить. — Если хотите знать, о чем я думаю, поговорите с ними.

Она в удивлении молча смотрела на меня.

— Я приехал сюда, в колледж. Я верил: они знают больше. Они научат меня тому, что не могла мне дать несчастная женщина на берегу реки. — Я покачал головой. — Но они просто рисуют по схемам.

Эбби молчала.

— Но… я реалист, и мне нужен диплом, поэтому я держу рот на замке.

Я положил ей руку на плечо, потом спохватился и отступил.

— Было очень приятно продать картину той женщине. Сама мысль о том, что она повесит ее на всеобщее обозрение, вполне отвечает моей потребности.

Эбби немного помедлила и спросила:

— Какой?

— Вздохнуть полной грудью.

Девушка нахмурилась.

— Попробуйте. Сделайте глубокий вдох.

Она подчинилась.

— Теперь задержите дыхание.

Прошло полминуты.

— Терпите.

Ее лицо побагровело. Наконец она сдалась и с наслаждением вздохнула. Я кивнул.

— Теперь вы меня поняли.