Сжигая запреты - Елена Тодорова

Тихий сексуальный смех Шатохина откликается внутри меня будоражащим теплом. Я вроде и готовилась к нему, а все равно ежусь от разбежавшихся по коже мурашек. Сжимая губы, сдерживаю рвущийся из груди стон. Даня в этот же момент крепче стискивает мое тело, кусает основание шеи, сминает ладонью грудь. Находит сосок и выкручивает его с такой силой, что чудится, будто что-то горячее из него выдавливает. Эта волна работает в обе стороны: изнутри и снаружи меня захлестывает. И сталкиваются они, будто две шаровые молнии.

Кислород в моих легких сгорает. Превращается в какую-то токсичную смесь. Заставляет меня задыхаться, дрожать и бесконтрольно извиваться.

А Даня, словно только того и ждал, будто с цепи срывается. Целует, трогает, жестко сжимает, давит мне между ягодиц членом – он везде. И все это так стремительно, так неистово, так безудержно. Даже если бы я захотела, кажется, что остановить его невозможно.

У меня кружится голова, подкашиваются коленки и трепещут вулканическими толчками все точки пульса.

– Лады, Марин. Три.

И… Наша одежда начинает стремительно пропадать. Я успеваю только дышать и моргать, пока Шатохин с ловкостью иллюзиониста избавляет от нее сначала меня, а после и себя. Понимаю, что он раздевается, когда в какой-то момент, чисто из любопытства, оглядываюсь. И тотчас верчу головой обратно. Переводя дыхание, упираюсь взглядом в бурлящую передо мной воду.

Так и стою, пока Даня сам не разворачивает к себе лицом.

– Часов у нас нет, – оповещает с самым серьезным видом. – Так что, когда я скажу, просто начинай считать от ста восьмидесяти до нуля.

Едва я киваю, он приподнимает меня над полом и опускает голой задницей на холодный камень. Шиплю от неожиданности. Учитывая то, как пылает мое тело, эти ощущения, несмотря на озноб, по большей части приятные.

«Получается, здесь и кондиционер есть…» – догадываюсь попутно.

Кожа пупырится, соски морщатся, низ живота напрягается, а лоно будто разрядом тока простреливает. Мой вскрик получается оборванным, только потому что я задыхаюсь, когда Шатохин отшагивает и, глядя мне в глаза, обхватывает ладонью свой вздыбленный член.

Я натужно вдыхаю, неосознанно облизываю губы, закусываю их и смотрю вниз. То, что он делает, не похоже на мастурбацию. Но и неподвижным Даня не остается. Он с силой сжимает ствол и резковатым движением будто бы тянет его вверх. Притормозив у основания головки, морщится.

Я невольно сдвигаю брови следом за ним.

Пытаюсь понять, что он испытывает. Наслаждение? Или все же боль? Собирается ли он довести себя подобным путем до оргазма? Или кончать сегодня снова только я буду? Чего он на самом деле ждет? Что ему нужно?

– Каждый раз, когда я смотрю на тебя… – выдыхает глухо и застывает, выдерживая паузу. Берет ее намеренно или вынужденно – неясно. Замечаю лишь то, как тяжело он сглатывает. Раз, другой… Будто во рту у него снова много слюны скопилось, а горло перекрыл ком. – Каждый раз первым моим порывом является взять в руку член и дрочить. И неважно, голая ты, Марин, или что-то на тебе все-таки надето. Так происходит, блядь, постоянно. Помни об этом, когда я в следующий раз буду смотреть на тебя. Помни об этом всегда!

– Боже мой… Даня… – бомблю с частым придыханием.

– Сегодня я тебе много чего расскажу. Что-то тебя удивит, что-то приведет в ужас… – оставляя эту фразу оборванной, отводит взгляд. Но я успеваю поймать совершенно несвойственную Шатохину неуверенность и какой-то долбаный, разрушающий меня саму страх.

– Даня…

Он моргает, планомерно вдыхает и, наконец, припечатывает меня взглядом.

– Я хочу, чтобы ты знала обо мне все.

Не нахожусь с ответом. Отвергнуть это стремление, конечно же, не решаюсь. Но и выказывать свой одержимый интерес тоже не могу.

– Раздвинь ноги, Марин… – хрипит Даня, разгоняя рой бурных мыслей, что подрывают мне мозг. Их будто ветром выносит. В голове остается лишь трескучий гул. – Хочу посмотреть на твою писюху… – заявив это, сливает взгляд мне на лобок.

Что я должна делать? Как реагировать?

К черту!

Выполняю озвученное требование без колебаний. Просто потому что сама этого хочу.

Почему нет? Что плохого может случиться?

Прежде чем развести бедра, подаюсь ближе к краю и выгибаю спину в пояснице. Проявляя излишнее усердие, направляю к промежности руку и раскрываю половые губы пальцами.

Мокрая. Чувствую это и сама же от этого еще сильнее распаляюсь. С губ срывается мягкий стон. Тело разбивает дрожь. Мне не терпится прикрыть веки и начать себя ласкать. Но желание видеть лицо Дани все же сильнее.

– О, да… Держи так, Маринка… – выдает он, фокусируя взгляд исключительно на моей промежности. – Не двигайся. Просто держи. Сегодня тебе нельзя самой себя трогать.

– А тебя? – осмеливаюсь вести какие-то переговоры. – Тебя мне трогать можно?

– Ты этого хочешь?

Подлавливает. Провоцирует. Подавляет.

Я опускаю взгляд. Смотрю на член, и рука Шатохина приходит в движение. Он ведет ею по стволу вниз и сразу же скользит обратно к головке. Из узенького отверстия выскальзывает капля предэякулята. Я это вижу, а Даня, должно быть, чувствует. Он подхватывает ее большим пальцем и с рычащим стоном размазывает по своей раскрасневшейся плоти.

Мой стон, который идет внахлест с его – это откровенное разочарование.

Я помню, какая эта жидкость на вкус. И я так сильно жажду вновь ее почувствовать, что кажется, будто уже ощущаю. Полный рот слюны собираю, но сглатывать ее не хочу. Задерживая, размазываю по губам и небу. Сворачивая язык, растираю по нему и, прикрывая веки, начинаю его посасывать.

– Мать твою… Маринка… Ведьма моя… Моя…

Мое тело содрогается и наливается новыми градусами жара.

Повышенными. Огненными. Искристыми.

Больше я не могу сохранять неподвижность. Это физически невозможно. Есть два варианта: либо я ласкаю себя, либо убираю руку с промежности, сжимаю бедра и стараюсь переключиться. Но бездействовать невозможно. Моя плоть отекла и разбухла. Она пульсирует болью, от которой меня раз за разом накрывает новыми волнами дрожи.

– Не смей. Замри, – сипит Даня, как и всегда, считывая все мои желания.

Я зажмуриваюсь крепче. Задерживая дыхание, морщусь. Вгрызаюсь в губы зубами. Кусаю и сосу их. В надежде получить хоть какое-то облегчение, резко двигаю бедрами. Но воздух не настолько осязаемый, как мне необходимо. Он лишь яростнее раззадоривает плоть.

–