Осколки тени и света - Мара Вересень

«Стервь» был похож на оставленное мастером-оружейником горнило: верхние угли черные, но если сковырнуть… Вкусно. Странно. Красиво. Север любил красивое. И странное. Цветы, например. А от парня, помимо раскаленного в огне железа, еще и лавандой пахло.

— Не надо надзирающему. А то и правда испортят. Себе возьму.

3. Ине

3. Ине

Как-то так получалось, что попадал он всегда ногами, но по самые брови. Этот раз — не исключение. Могильник был свежий, однако упокоение, читанное вкривь и вкось каким-то особо одаренным недомагом, заставило тела разложиться, но не улечься, как следует. Земля просела, и Ине обеими ходилками туда влез. Что там влез — влетел. Хорошо, что не-мертвое, перепутавшись костяками само собой свои куски не собирает и довольствуется тем, что осталось.

Яму придурки рыли на краю кладбища, то ли поленившись хоронить каждого отдельно, то ли в поселке действительно мор, и так они надеялись скрыть умерших от болезни. Мол, если вдруг встанет — оно само, а мы пушистые. В процессе свернули один из опорных знаков, испоганив хороший, крепкий контур. И когда свежее, среагировав на скачущий некрофон, зашевелилось, старое тоже лежать не стало.

— Это как в казарме, — объяснял ему когда-то наставник. — Один зашебуршился и другие уже не спят. Может сразу и не вскочат, но и обратно уже не заснут. Ты бы стал спать, когда у тебя над головой половником стучат?

А так хорошо вечер начинался, светлый, спокойный, свежий. Дождь вчера прошел и вроде опять собирался, но это даже хорошо. Раз дождь идет, значит магический фон в этом месте без пиков. Ине рассчитывал проверить кладбище, к ночи добраться до Эр-Дай и переночевать в «Трех утках». Остановился, отправил со служебного магфона короткое сообщение старшему отряда зачистки в Эр-Сале, что будет на месте по графику, после того как разведает, действительно ли в Эр-Дай черный мор или насвистели. Тут земля и поехала.

Упокаивать пришлось на чистой силе и резерве, из-за грани не потянуть, потому что взбудораженное кладбище встанет от малейшего чиха, печати он еще раньше потратил, а кровью плескать, когда по пуп в каше из земли, костей и прочей органике на крайней стадии разложения… Он себе не враг.

Как из ямы лез — отдельный разговор. Второй рюкзак так там и остался, вместе со сменой одежды, запасом бодрящего зелья, бытовыми печатями и всякими прочими нужностями, которые Ине, если в поселке чисто, собирался обменять на другие нужности. Золотко только и спасла. Рыл ступеньки и выползал.

Вымотался так, что когда вылез, чуть не уснул прямо там же. Ладно, уснул, ненадолго совсем, и вонища не помешала. Во сне пришла бабка, стращала немытыми пятками, да так, что только от ее брюзжания и проснулся. Увидела, бы его такого красавца, отобрала бы фамильную дубинку и в корыто со щелоком головой натыкала.

Чистился, чем придется. В поселок бы его в таком виде просто не пустили, приняв за умертвие, а до ближайшего водоема — пилить и пилить. Бытовая магия Ине давалась так себе и то только та, что с огнем связана. Второй дар и второе проклятие. Нет бы воду умел призывать.

Хотя от драконьего огня даже водный маг не спасет.

Они не очень то шиковали, хорошей земли в Дейме мало, но когда начался черный мор и Драгония, вопреки договору, отправила карателей… Драконья полусотня «Алые крылья» и так стояла лагерем на границе между Нар-Кемен и Деймом, а с прибывшими «Неумолимыми» они меньше чем за пару часов превратили мятежную провинцию в выжженную пустошь, несмотря на то, что там еще оставались мирные жители. Ну, как оставались — прятались.

Вечно-не-мертвые, объявившие Дейм своей территорией, любили эксперименты. Особенно вечный Эйш. Ине что угодно на доску бы поставил, что именно эта не-мертваяличина с алмазными когтями мор создала. От Тен-Морнов в итоге остался только он, Ине, и бабка. Отца забрали вечные. И они с матерью в степь сбежали через гиблую пустошь. Мать рожала прямо там, в пустоши. Тяжело. Крови много потеряла. Слаба была, нести было некому, пока могла — шла. Не дошла.

Он родился в день черного солнца, когда вечные некрархи призывали тьму. Бабка рассказывала, что почувствовала, как мир дрогнул, когда Хранящая отозвалась. Мир дрогнул, а у матери воды отошли. Такая вот несуразица.

Имя ему тоже дали несуразное. Перевернутое. Инне’кайт.

— Это потому, что ты ногами вперед родился, а не головой, как приличные младенцы, — объясняла бабка, — потому слова местами переставили.

Видимо, она и переставила. Должно было быть Кайтинн, кайт’инне— тот, кто не один, в том смысле, что другие такие же есть, а вышла чушь какая-то. Не то крайний, не то лишний, но и не один тоже.

Ине никогда один не был, потому что он таким родился. Почти как оборотень, только немного иначе. И таких больше не было. Тен-Морны — последние, в ком еще оставалась первая кровь. Вот Ине как последний мужчина рода за всех и встрял. За всех Тен-Морнов, кто жил до него. Вся их память была теперь памятью Ине помимо его собственной.

— Лучше б ты девкой был, — приговаривала бабка, заставляя его пить всякую бурду, чтоб другая бурда не снилась и не виделась. А еще учила, как варить бурду, чтоб не спать, и сколько всю эту бурду можно пить, чтоб крышкой не хлопнуть. Бабка была спец по бурде и терпеть не могла грязи.

Когда рядом с пустошью жить стало совсем невозможно, они всей деревней откочевали к подножию хребта, к границе, где их драконы и отловили. Ему тогда было лет десять или больше. Ине всегда путался, потому что бывало, что ему то десять, то пятьдесят, то несколько сотен, смотря кто в него во время сна влезет.

Поселок в горах оказался приличный, их никто не трогал с полгода, а потом началось. Драконы делали примерно то же, что и вечные, кровь брали, уводили тех, кто помоложе. Когда принялись за детей, бабка, как только ночь настала, изрисовала его очередной дрянью, которую в подвале варила, сунула в руки рюкзак и Нарвелнсаэ, «медную цаплю», так на Истинной речи звалась дубинка, отвела сараями к ограде и выпнула прочь в лаз едва не пинком. Ине до сих пор не представлял, как она сподобилась такое провернуть и никто не узнал.

— Оружие — последний аргумент. Достать проще, чем обратно положить, — напутствовала она и велела бежать из приграничья