Двенадцать раз про любовь - Моник Швиттер

Говорят, когда пережил первый шок, становится легче. У меня же все наоборот. Самый что ни на есть ужас настиг меня спустя несколько недель, причем с такой силой, что я ничего не могла с собой поделать, осталось только притвориться мертвой. Даже писать не получалось, ни единой строчки. Я долго прислушивалась к себе, и к внутреннему голосу, и к внешнему, но ничего не слышала, не слышала голоса Петра, хотя часто думала о нем, не слышала: «Давай, давай, дальше!» – и даже неотвязный стук пропал. Ничего. Так прошли три месяца.

Наступило лето. Жара застала меня врасплох. В апреле, в сезон бесконечных дождей, я привыкла, выходя гулять с собакой, надевать тренчкот. И вот неделю назад (или уже две недели?) с утра пораньше получила тепловой удар, и какая-то женщина, глядя на меня, покачала головой.

А в остальном? Вернулся Филипп. Клялся, умолял, говорил, что настроен на борьбу и надеется на лучшее. Я молчала, потому что не знала, что сказать.

Любовь не выбирают, душа моя. Вот о чем я думала чаще всего в последние три месяца. И касалась ладонью левой щеки. Бабушка, душа, Филипп. Он появился внезапно.

«Я думаю, ты должна возникнуть вон оттуда сзади, вжик, из ниоткуда», – сказала режиссерша. Со стороны сцены бортик рампы очень крутой, а с обратной стороны – высотой в два метра. «Я могу на него взобраться, – сказала я, – но летать я не умею, извините, при всем желании».

Шла первая репетиция на большой сцене. Этой постановкой наша команда открывала сезон при новом директоре. Неделями мы репетировали на учебной сцене во временных декорациях, только воображая рампу. И этим утром все для нас было внове. Настоящие декорации казались чужими. А сцена тем более. Этот театр мог похвастаться славной, хоть и непростой историей, лучшие здесь имели успех, все остальные терпели поражение. Помещение было печально известно своей отвратительной акустикой и огромным зрительным залом, о размерах которого со сцены можно только догадываться. Сейчас зал пуст, только команда режиссера в партере. Но в декорационных карманах и проходах толпились техники, реквизиторы, осветители, гримеры и даже представители администрации, производственного отдела, отдела маркетинга и общественных связей – всем хотелось посмотреть, что такого там эти новенькие придумали.

Режиссерша не стала терять времени на уговоры и тут же крикнула помощнику: «Может кто-нибудь подойти?» И кто-то подошел, пригнувшись, хотя борт рампы такой высокий, что он мог бы спокойно передвигаться в полный рост, в зрительном зале его бы все равно не увидели. Опустив голову, на полусогнутых ногах, он быстро и тихо приблизился ко мне – я подумала о кошке, и до сих пор при мысли о нем мне всегда приходит на ум подкрадывающаяся кошка. Он опустился на одно колено и знаком показал мне встать на другое. Обхватил меня руками за бедра и выпрямился – так я появилась над краем рампы, распахнув руки в готовности обнять весь мир, словно паря в невесомости. «Отлично», – крикнула режиссерша, со всех сторон раздались аплодисменты, даже из-под сцены. «Тихо, – закричала режиссерша: ее покоробило, что где-то без ее участия существует тайная жизнь, – дальше по тексту!» Следующую сцену я играла, не уходя с авансцены, в надежде увидеть, что он делает. Он исчез, как и появился: беззвучно, пригнувшись, крадучись.

Переодеваясь после репетиции, я в одних трусах рассматривала себя в зеркале, словно искала следы его рук на моих бедрах. Он схватил меня уверенно, без колебаний. Было приятно и в то же время неловко, особенно когда он выпрямился и моя задница проплыла мимо его лица и дальше ввысь – мне казалось, что он снизу смотрит мне прямо внутрь и видит меня насквозь вплоть до самой черепушки.

К сожалению, сообщили мне в начале следующей репетиции, от моего парения над рампой решили отказаться. «Это было бы неверно, – сказала режиссерша. – Что нам скажет такое появление? Что твоя героиня несет в себе нечто большее, чем просто земное начало? А ведь ее сила и эротизм коренятся как раз в ее конкретности и земном притяжении. Поэтому мы откажемся от всех сверхчувственных намеков и сосредоточимся на чувственном, понятно?»

Несколько дней я его не видела. Однажды, сидя после репетиции в гримерке, я услышала объявление: Техник на сцену, перемена декораций, техник на сцену, пожалуйста.

В зрительном зале темно. Я прокралась в ложу второго яруса и наблюдала. Он работал сосредоточенно и споро; время от времени останавливался и отпускал шутки, которых мне было не разобрать, я только слышала, как они с коллегами смеются.

Еще пару дней спустя он подошел ко мне в столовой.

– Извини, сигаретки не будет?

– К сожалению, нет.

– Вот и хорошо.

– Хорошо?

– Я курю, только когда смущаюсь.

Я рассмеялась.

– Разрешите представиться – Филипп. Мои друзья называют меня Филипп.

– Привет, Филипп.

– Мои враги, кстати, тоже.

– Ах, вот как.

– Дома тоже всегда говорили Филипп, раньше.

– Понятно.

– Прозвищем я так и не обзавелся. В бундесвере тоже не служил. Так что называй меня просто Филипп.

– Хорошо.

– Где твой пес?

– Мой пес?

– Я часто видел тебя с черным псом.