Эхо прошлого - Диана Гэблдон

Йен ходил от костра к костру и наконец раздобыл маленькую жестянку, на дне которой желтело с полдюйма смешанного с окопником гусиного жира. Он оказался прогорклым, но Денни Хантер сказал Йену, для чего предназначался жир, и тот решил, что это не важно.

Гораздо больше его беспокоило состояние тети. Он прекрасно знал, почему она иногда дергается, словно сверчок, или стонет во сне. Йен помнил, в каком состоянии она была, когда ее отбили у тех ублюдков, и знал, что те с ней сделали. При воспоминании о схватке кровь бросилась ему в лицо, а на висках вздулись вены.

Когда ее спасли, она не хотела мстить. Должно быть, из-за того, что она целительница и поклялась не убивать. Но дело в том, что кое-кого убивать нужно. Церковь не признает убийства, совершенного вне войны. Могавки же прекрасно осознают эту необходимость. Как и дядя Джейми.

А квакеры…

Йен застонал.

Из огня да в полымя. Когда он раздобыл жир, то направился не в госпитальную палатку, к Денни, а к палатке Хантеров. Можно было сделать вид, что идешь к больным, — палатки находились не так далеко друг от друга, — но к чему лгать самому себе? Как жаль, что рядом нет Брианны! Вот с кем можно поделиться чем угодно — и она всегда находила для него нужные слова, даже больше, чем иной раз для Роджера Мака.

Йен машинально перекрестился и пробормотал: «Gum biodh iad sabhailte, a Dhìa» — «Боже, пусть они будут в безопасности».

Интересно, что посоветовал бы ему Роджер Мак. Спокойный человек и добрый христианин, пусть и пресвитерианин, тогда он поскакал вместе с ними и сражался…

Йен на миг задумался о будущем церковном приходе Роджера Мака и о том, что бы прихожане подумали о подобном прошлом своего пастора, но покачал головой и пошел дальше. Этими размышлениями он пытается отгородиться от мыслей о том, что бы он сказал Брианне, если бы встретил, а это бессмысленно. Он хотел сказать ей лишь одно, но это единственное, чего он не может сказать. Никогда.

Служивший входом полог палатки был опущен, но внутри горела свеча. Йен вежливо кашлянул, а Ролло, увидев, куда они пришли, замахал хвостом и добродушно тявкнул.

Полог тут же поднялся, и на пороге возникла Рэйчел с какой-то вещью в руках, которую штопала. Девушка улыбалась — услышала пса. Она была без чепца, ее волосы растрепались и выбились из прически.

— Ролло! — воскликнула она, наклонившись, чтобы почесать его за ушами. — Гляжу, ты привел своего друга.

Йен приподнял жестянку.

— Я принес жир. Тетя сказала, что он нужен твоему брату для его зада… то есть не для его зада, а просто для зада.

Йен смутился, — и все же он говорил с, наверное, единственной на весь лагерь женщиной, для которой «зад» — вполне обыденная тема разговора. Единственной, за исключением его тети. И, пожалуй, еще шлюх.

— Денни обрадуется. Спасибо.

Она протянула руку, чтобы взять жестянку, и ее пальцы коснулись пальцев Йена. Скользкая от жира жестянка выпала, и они оба за ней нагнулись. Рэйчел выпрямилась первой; ее волосы, теплые и пахнущие ею, коснулись его щеки. Йен бездумно взял ее лицо в ладони и подался вперед. Увидел, как ее глаза вспыхнули и потемнели, и целых два мига наслаждался теплом и счастьем, когда его губы касались ее губ, а его сердце лежало в ее ладонях.

Затем одна из этих ладоней хлестнула его по щеке, и он отшатнулся, словно насильно разбуженный пьяница.

— Ты что творишь? — прошептала Рэйчел. Ее глаза стали круглыми, словно блюдца; она отпрянула и прислонилась к стене палатки, словно желая пройти сквозь нее. — Ты не должен!..

Он не знал, что сказать. Слова из разных языков перемешались в его голове, и он молчал. Первым из этой мешанины всплыло гэльское слово.

— Mo chridhe[111], — сказал Йен и вздохнул — впервые с того мига, как коснулся ее. Затем пришли слова на могавском, глубинные и откровенные: «Ты нужна мне». Последними появились слова на английском, больше всего подходящем для извинения: — Я… я прошу прощения.

Она дернулась, словно марионетка.

— Да…

Нужно было уйти — Рэйчел испугалась. Он знал это, но знал и еще кое-что. Она испугалась не его. Он медленно-медленно протянул к ней руку… И чудо, ожидаемое и все равно невероятное, произошло — ее дрожащая рука протянулась навстречу. Йен коснулся кончиков ее пальцев. Холодные. Мысленно он почувствовал прохладу ее тела на своем; заметив, как отвердели ее соски под платьем, буквально ощутил прохладную тяжесть ее маленьких округлых грудей в своих ладонях, вес ее бедер, озябших и твердых…

Он потянул Рэйчел на себя. И она пришла, покорная, беспомощная, привлеченная его жаром.

— Нельзя… — еле слышно выдохнула она. — Мы не должны…

Он сознавал, что, разумеется, не может просто повалить ее на пол, задрать мешающееся платье и овладеть ею, хотя этого требовала каждая жилка его тела. Смутное воспоминание о приличиях всплыло в памяти. И он с большой неохотой отпустил ее руку.

— Конечно, нет, — произнес Йен на безупречном английском.

— Я… ты… — Она сглотнула и провела запястьем по губам.

Не для того, чтобы стереть его поцелуй, а от изумления, как ему подумалось.

— Знаешь… — Рэйчел беспомощно умолкла.

— Меня не волнует, любишь ты меня или нет, — сказал он, чувствуя, что не лжет. — Сейчас меня беспокоит, не умираешь ли ты уже от любви.

— Я не говорила, что люблю тебя!

Что-то шевельнулось в его груди. Может, смех, а может быть, и нет.

— И лучше не говори. Я не дурак, да и ты тоже, — тихо сказал Йен.

Она невольно потянулась к нему, и он слегка отодвинулся.

— Лучше не прикасайся ко мне, — сказал он, пристально глядя в ее глаза цвета зелени под водопадом. — Потому что, если ты коснешься меня, я возьму тебя здесь и сейчас. И тогда обратного пути не будет.

Рука Рэйчел повисла в воздухе.

Он отвернулся и ушел, ощущая такой жар, что, казалось, ночной воздух вокруг тела превращался в пар.

* * *

Рэйчел потрясенно застыла, прислушиваясь к грохотавшему в груди сердцу. Затем что-то звякнуло, она опустила взгляд и увидела Ролло. Пес тщательно вылизывал остатки гусиного жира из упавшей жестянки.

— О боже, — воскликнула Рэйчел и закрыла ладонью рот, опасаясь, что если сейчас засмеется, то у нее случится истерика.

Пес поднял голову; в свете свечи его глаза отливали желтым. Он облизнулся и дружелюбно махнул хвостом.

— И что мне делать? — спросила его Рэйчел. — Тебе хорошо: можешь бродить за ним весь день, а ночью спать в его кровати, и никто ничего