Побочный эффект - Ольга Вечная

- Конечно.

У него сегодня день операций.

- А вы - ко мне в кабинет, - говорит Эккерт со еще более странной улыбочкой.

Зачем это?

Рита опускает глаза и кокетливо хихикает, дескать, она-то точно поняла зачем. Безусловно она в курсе слухов, а может одна из тех, кто их распускает.

Поэтому свой вопрос я засовываю себе куда поглубже.

- Конечно. Только переоденусь, - произношу ровно. И с колотящимся сердцем спешу в гардероб.

Не мог он еще недельку отсутствовать! Так было спокойно!

Именно на Риту злиться не получается - в ее глазах нет насмешки, злости или вообще чего-то негативного. А вот на саму себя — запросто. Хватит перед ним нервничать.

***

Но я не могу не нервничать.

Сердце стучит в груди, пока я стучусь в его кабинет. Терпеливо жду за дверью разрешения, дабы снова не нарваться на голого Эккерта. Хватит с нас неловких ситуаций.

- Входите.

Он уже переодет, сидит на темно-синем диване с телефоном в руке. Серьезное выражение лица, а вот поза расслабленная.

Эккерт откинулся на спинку дивана. Ноги вальяжно расставлены, видимо, для максимального удобства того, что между ними. При моем появлении он не подбирается, не садится ровнее, хотя в такой позиции следует встречать дома свою девушку. Слишком сильный акцент на пах.

Молча его рассматриваю.

- Рада вашему возвращению, - произношу ровно, натягивая лицемерную улыбку. Надеюсь этой лести будет достаточно для порядка. Позу он не меняет, лишь сверкает глазами в мою сторону. - Вызывали?

Хмыкает.

- Хочешь заниматься чем-то большим, чем отвечать на звонки?

Я смотрю ему в глаза, а не на пах. Будь мы в сериале, я бы подошла и оседлала его.

Смотрю исподлобья.

- Очень.

Торжественная пауза. Ну и мудак.

Все в комнате и здании принадлежит ему. Из моих вещей здесь только трусы, носки и кроксы. Стою «на ковре» в его голубой хирургичке, словно студентка провинившаяся, хотя у меня несравнимо больше часов в операционной, опыта и знаний.

Терпеливо жду, пока насмотрится.

- Орлов заболел, иди готовься. Выходишь на полноценную смену вместо него.

Пульс ускоряется.

Он обратился ко мне на ты. Впервые в жизни.

- Я же консультант.

- Неофициально.

Господи. Я так этого хочу, что... прикусываю язык.

- Как скажете.

Ради того, чтобы получить допуск. Посмотреть, как он работает, и... внести свою лепту.

***

Мы не вылазим из операционной целый день, в течение которого он каждый раз обращается ко мне на ты. И каждый раз я проглатываю это, частично ломая себя, чтобы получить нечто более важное. Мы работаем четко и слаженно, укладываемся во времени. Когда я шью — каждый стежок ложится под пальцами ровно и точно. Дыхание выравнивается, будто всё тело подстраивается под ритм иглы.

У нас не возникает осложнений. Мы не допускаем ошибок.

К вечеру я ощущаю страшную усталость и сильнейшее чувство удовлетворения. Весь вечер Эккерт ходит по больнице. Проведывает пациентов, лично занимается историями болезни, беседует с коллегами.

Орлова нет, и я остаюсь на ночь, чтобы быть на подхвате, если что-то пойдет не так.

Меня немного беспокоит тот факт, что мы с Тимуром впервые ночуем в клинике одновременно. Но я стараюсь лишний раз себя не накручивать.

Около часа делаю обход, проверяю показатели. На цыпляток эти серьезные дяди с подлатанными простатами совсем не похожи, поэтому я ласково про себя зову их птеничиками. Ну и что, что взрослые мужчины. Мои же.

Старшая медсестра Анна Никитична (потрясающая, кстати, женщина), которую Тимур зовет просто Ани, сообщает, что все в порядке, Эккерт уехал домой, и мне тоже пора отдохнуть. Если что — вызовет.

Дежурка представляет собой небольшую комнату. Темные стены украшены картинами, тяжелые шторы плотно закрывают окно, не пропуская свет с улицы. Уютно, прохладно, тихо. Словно номер в приличном отеле, только здесь не одна кровать, а две двухъярусные.

На верхнем ярусе сложены запасные подушки и одеяла — в клинике ночует не так много врачей, чтобы они хоть когда-то пригодились.

Нижние кровати пустые. Кажется, на той, что слева - чистое постельное. Я гашу ночник, закрываюсь тонким одеялом, устраиваюсь поудобнее и, прокручивая в голове насыщенный день, засыпаю.

Снится мне Эккерт. Серьезные глаза, подчеркнутые голубой маской и обрамленные черными ресницами. Я сегодня вдруг обнаружила, что у него крайне длинные ресницы. Надо же. Его длинные пальцы - быстрые и безошибочные. Широченные плечи. Требовательный голос:

- Алена? Спишь?

- Нет, я готова, - отвечаю ему во сне.

Да, я осознаю, что это сон. Усталость такая дикая, что сознание балансирует на грани фантазии и реальности. При этом я готова подорваться по первому писку телефона — сказывается многолетняя привычка поверхностно спать.

Тимур касается моей руки. Плеча. По коже волнами прокатываются то жар, то холод. Его пальцы бьют током. Я вдыхаю запах лавандового мыла и его кожи, который сегодня чувствовала во время напряженной работы, и мне снова не было неприятно. Запаха становится больше.

Тимур во сне наклоняется и целует меня. Так явно, что сердце начинает бешено колотиться. Он целует осторожно, трепетно, как только в девичьих фантазиях бывает, касается языком. Наша близость даже во сне тревожит. Запретно, вопиюще неправильно. Запаниковав, я дергаюсь так резко, что бужу саму себя.

Темнота вокруг вязкая, и спросонья щурюсь и отчетливо ощущаю... что прикосновение реально.

Вновь вздрагиваю. Мою руку кто-то сжимает.

Сердце колотится быстрее. Быстрее.

Рот не слушается, я приподнимаюсь на локте.

Это от недосыпа — скоро сутки, как на ногах. А еще холодно. Господи, как я замерзла. Параллельно, в другой реальности, все еще целуюсь с кошмаром своего студенчества.

При этом рядом есть кто-то настоящий.

- Разбудил? - полушепотом.

- Тимур? - выдыхаю невнятно.

Думала, ты уехал домой.

Сердце истошно бьется о ребра. Его поцелуй все еще на моих губах там, во сне. И я вспыхиваю от стыда и неловкости.

Не следовало.

Тимур наклоняется, и я прижимаюсь к его колючей щеке. Делаю шумный вдох, жмусь сильнее.

Кожа к коже. Его запаха много.

Его тепло окутывает.

Я невесомо целую его в висок. Следом его рука проникает под мою футболку.

Глава 20

Его ладонь скользит по моей спине. Плавно, мягко, а меня едва ли не потряхивает.

Едва ощутимое касание, от которого тело выгибается само.

Тимур чертит неторопливые линии вдоль позвоночника. Это приятно, вот только с каждым новым вдохом