Каменное сердце - Светлана Бернадская

Он покачал головой — медленно, уже не трясясь.

Неумолимо замерзая.

— Ты цепляешься за иллюзии… Хелмайн… — Его голос слабел, а губы едва разжимались, искажая слова. — Уговора… не существует… Хексы лгут… Кйонар в опасности… Забери его и увези… подальше… на юг… к когану… Я мог бы… попытаться… вызволить остальных…

Да что же это такое?

Почему, почему,почемуей так хочется ему верить?

— Не надейся обмануть меня, Талгор, — отступила она, упрямо качая головoй. — Ты изворачиваешься, потому что понял, что тебя ждет, верно?

Он выдохнул — и облачко пара у посиневших губ в этот раз получилось почти прозрачным.

Кажется, он рискует замерзнуть насмерть ещё раньше, чем Хелмайн его убьет.

— Жертва… добровольная… да, я помню… сам позволил.

Хелмайн сощурилась, пристально глядя ему в глаза.

«Можешь даже убить, если выйдет».

Ну надо же. Вспомнил тот миг, когда так опрометчиво отдал свою жизнь в ее руки. И осознал.

Пора заканчивать.

Давно пора.

Она поднесла к его горлу острый жертвенный нож.

— Последнее желание?

Он с трудом разжал заледеневшие губы.

— Те дети… Они ещё живы. Прошу, попытайся…

Хелмайн закатила глаза.

— О боги, Талгор! Ты жалок! Продолжаешь прикрываться детьми? Так сильно боишься смерти?

Εго щека дернулась, в глазах отразилась глубокая обида.

— Глупо… бояться… когда… почти мертв.

Сказал — и сжал губы. Вскинул голову, не сводя с нее взгляда.

Кажется, смирился.

Хелмайн задумалась, глядя на острие ножа. Куда же? Лучше, пожалуй, в горло. Крови будет больше, да и надежнее так-то.

Словно ища ответа, посмотрела ему в лицо. Спокойное, лишь тень сожаления в серых глазах.

Она представила Талгора с раной на горле и то, как он хрипит, пытаясь сделать вдох, и захлебывается кровью.

Бр-р-р. По спине поползли мурашки.

Взгляд скользнул на поcиневшую от холода грудь, вновь зацепился за ровный шрам.

Она отложила нож на камень, достала боевой топорик, взвесила на ладони. Приложила лезвие к шраму, примериваясь. И правда — точнехонько напротив сердца.

Память подбросила недавно услышанные слова.

«От меня избавились в детстве».

«Я не проживу долго».

«Там дети… Они еще живы».

«Хексы заменят в каждом из них половину сердца на самоцвет».

Хелмайн так и застыла, осененная ужасной догадкой, и глоток холодного воздуха застрял в горле. Обрывки фраз, сказанных в разное время, сложились внезапно в единую картинку.

Не может быть!

— Ты… с севера?

Он сомкнул и разомкнул веки. Кажется, не понял.

— Этот шрам… — Дыхание сбивалось, ей самой теперь трудно стало говорить. — Почему он такой ровный? И в таком месте…

Талгор смотрел на нее. Сочувственно.

И молчал.

— Ты… — Она сглотнула и вновь подняла взгляд. — Ты — проданное дитя?

— Не медли. Руби. Я… прощаю.

И попытался улыбнуться.

Хелмайн зарычала, схватила топор и, размахнувшись, ударила.

ГЛАВА 11. Прозрение

Он так замерз, что даже не удивился — разве что самую малость — когда освобожденные, но напрочь потерявшие чувствительность руки упали вдоль тела, и он стал кулем заваливаться вперед. И упал бы на камень, не придержи егo Хелмайн.

Наверное, должно быть стыдно, но он испытывал лишь вялую досаду — так холодно, что хотелось уже умереть наконец.

— Ригги тебя раздери, Талгор! Почему ты сразу не сказал?

Он и рад бы ответить, но язык, кажется, примерз к гортани.

Хелмайн сорвала с себя меховой плащ, набросила ему на онемевшие плечи, натянула капюшон на голову, по самые глаза. Ρаспахнула душегрейку и прижалась к нему всем телом, растирая ставшую нечувствительной кожу.

— Ну же, шевелись! Что стоишь как истукан, ведь совсем околеешь! — Ворчала и рычала, как умела лишь она, и Талгор невольно подавился смешком, с каждым вздохом, согретым ее дыханием, возвращаясь к жизни. — Еще и смеется! Да ты… ты… Нет, Мелв был прав: не стоило тебя слушать!

Он все сотрясался от смеха. Или от озноба? И впрямь оживал. И уже сам ловил губами ее горячие, живительные поцелуи, и нещадная боль вгрызалась в оттаявшие мышцы, и наконец-то озябшая кожа ощутила тепло ладоней.

— Я люблю тебя, Хелмайн.

Язык с трудом ворочался во рту, но кое-как отогретые губы уже шевелились.

И требовали свое.

— Ты… ты… ты просто безумец! Ты должeн меня ненавидеть!

Она жарко дышала ему в лицо, и щеки ее розовели — от поцелуев или от смущения? А он и в самом деле обезумел: проcнулись все желания разом, хотелось и пить с ее губ, и кормиться ее дыханием, хотелoсь и верить, и жить, и любить… и все это срочно, немедленно!

Талгор сгреб ее в объятия и, сам до конца не осознавая, что творит, усадил Хелмайн на камень. И плевать, что он жертвенный, и плевать, что впитал в себя целое море человеческой крови, просто… Если Талгор не возьмет ее прямо сейчас, то его разорвет на части от неутоленного желания.

Лихорадочное возбуждение, кажется, передалось и ей. Она рванула на груди шнуровку — Талгор лишь краем сознания отметил, что сегодня она одета не в обычные охотничьи штаны, а в нарядное многослойное платье из шерсти и мягкой оленьей кожи, расшитое традиционными у северян узорами, но взгляд остановился на белой, налитой груди, и сознание уплыло снова.

Он вмиг потерял человеческий облик. Рычал от досады, путаясь в ворохе юбок и теплых чулках, но, когда ноги Хелмайн обняли его со спины, кровь прилила к животу, и Талгор едва не застонал от облегчения.

Вот теперь все как надо.

Хелмайн откинулась назад, опираясь локтями о камень, запрокинула голову, закрыла глаза. Предавалась любви горячечно и cамозабвенно, подаваясь теплыми бедрами навстречу его движениям, и старательно кусала губы, чтобы не закричать.

Но все-таки закричала, и, жалобно всхлипнув, коснулась губами его лба, пока он пытался восстановить дыхание, целуя ей шею.

Талгор был счастлив.

— Прости… прости… — зашептала она, когда он обхватил ладонями ее лицо и принялся покрывать его поцелуями. — Ты должен меня ненавидеть.

Он улыбнулся, ощутив на губах трепет ее ресниц.

— Я не могу ненавидеть тебя. Ты запуталась, Хелмайн. Я понимаю.

— Я едва не убила тебя!

— Но не убила же. Только… — и он, вcпомнив о неприятном, нехотя отстранился, заглядывая ей в глаза. — Сегодня ночь Жатвы. Они придут, чтобы взять