Сладких снов, мой пекарь - Велена Князь

вздрагиваю. — Что? — Переворачивай. — Ах да, — я хватаю вафельницу за ручку, переворачиваю, но, взглянув на часы, понимаю, что передержала. Я закусываю губу и жду, отсчитывая про себя секунды, чтобы не прозевать момент, когда вафля будет готова. Когда песок оседает на дно, я щёлкаю защёлкой, открываю вафельницу — и вижу тёмные, почти чёрные края. — Прости, — бормочу, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Подумаешь, всего навсего пережарила, — он берёт мою руку и легонько сжимает пальцы. — Думаешь, я ни разу так не делал? В первую неделю в Галлии я сжёг десяток вафель, потому что не привык к их плите. Я кусаю губу. — Хочешь, покажу, как их разрезать? — предлагает он, отпуская мою руку и беря нож. — Эта, наверное, развалится, потому что уже успела остыть, но принцип ты поймёшь. — Давай. Он берёт нож — длинный, с узким лезвием, — вставляет его в середину вафли и начинает вращать, одновременно двигая ножом по кругу. И — о чудо! — вафля не разваливается, не крошится, а аккуратно разделяется на две половинки, открывая идеально белую, пропечённую середину. — Кладёшь на одну половинку сироп, оставляя отступ от края, — объясняет он, демонстрируя. — Не до краёв, потому что когда накроешь, сироп расползётся. Накрываешь второй половинкой и слегка прижимаешь.

— Это всё? — переспрашиваю я. — Это всё. — Давай попробуем ещё раз, — твёрдо говорю я. Беру новый шарик теста, кладу на вафельницу, закрываю и считаю про себя, чтобы не прозевать момент. Тридцать секунд — переворачиваю ровно в тот момент, когда, по моим подсчётам, падает половина песка. Слежу за часами краем глаза, не отвлекаясь. Таймер щёлкает — я открываю. Золотисто-коричневая, ровная, без чёрных краёв.

Я передаю Марку вафлю, и она ещё горячая. Он быстро разрезает её, пока она не остыла, кладёт ложку сиропа и накрывает второй половинкой.

— Идеально, — говорит он, рассматривая вафлю на свету. Мы повторяем снова и снова. К десятой я чувствую себя так уверенно, словно пекла эти вафли всю жизнь. — Хорошо, — говорит Марк, ставя последнюю готовую вафлю на тарелку, где уже лежит целая стопка. — У тебя отлично получается! — Что дальше? — спрашиваю, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь съешь одну, — он протягивает мне тарелку. Беру струпвафель — она ещё тёплая, почти горячая, пахнет маслом и корицей, и я чувствую, как у меня текут слюнки. — Их лучше всего есть горячими? — уточняю я. — Да, — кивает он, тоже беря одну. — Хотя иногда в Страннополье их разогревают над кружкой с горячим шоколадом или кофе — держат на пару, чтобы вафля стала мягче. Но я люблю сразу, как из-под пресса. Корица не слишком резкая — она слышна, но не перебивает остальное. Сироп густой и сладкий, а тесто в меру хрустящее. — Теперь я понимаю, почему Вероника просила ещё, когда ты прислал струпвафели в прошлый раз, — говорю я, прожёвывая. — Но не уверена, что смогу испечь их одна правильно. Без тебя. — Будешь практиковаться — и всё обязательно получится, — уверяет он. — Но мне придётся практиковаться одной, — говорю я, слишком поздно осознав, что сказала. Повисает тишина. Мы оба знаем, что это значит. Он уедет. И не важно, сколько писем мы напишем друг другу — это не то же самое, что стоять рядом на кухне и готовить вместе. — Ева… — начинает он. — Всё хорошо, — перебиваю я. — Я всё понимаю. Но это неправда. Всё далеко не хорошо, и я совсем не готова к тому, что он уедет.

Глава 18. Банкет

Дверь в банкетный зал распахивается передо мной, и герольд откашливается, прочищая горло перед тем, как объявить: — Принцесса Ева, герцогиня Стремширская! — его голос разносится под высокими сводами, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом. Меня передёргивает от упоминания этого титула — каждый раз, когда его произносят вслух, у меня внутри что-то сжимается. Обычно я обхожусь без герцогского звания, но сегодня — особый случай. Мы отмечаем подписание договора между Белогорьем и Страннопольем, и все должны помнить, кто есть кто, какие земли за кем закреплены, какие титулы к каким обязательствам прилагаются. Киваю нескольким знакомым, которые здороваются со мной, пока я иду к своему месту, — мама всегда рассаживает нас так, чтобы мы были у всех на виду. Хотелось бы запомнить всех поимённо, но я путаюсь в лицах, когда Вероники нет рядом. У неё талант — помнить, кто есть кто и кто на ком женат. К счастью, мама никогда не спрашивала, почему я обычно сажусь рядом с Вероникой. Наверное, ей просто нравится, что так меньше шансов, что кто-то заметит, как я передвигаю еду по тарелке, чтобы соусы не соприкасались. В зале шумно — голоса знати сливаются в единый гул, звон бокалов, смех, обрывки фраз. Мои кузены сидят по другую сторону стола, рядом с отцом. Граф поднимает бокал, глядя на меня, и я киваю в ответ, поднимая свой — с водой, потому что от вина у меня начинает болеть голова. Вероника садится рядом и тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Надеюсь, сегодня будет вкусная еда, — говорит она, раскладывая салфетку на коленях. — Я ужасно голодна. С утра только чай выпила и думала, что не доживу до обеда. — Конечно, вкусная, — говорю я. — Думаешь, я позволила бы кухне накормить нас чем попало? — Думаю, кухню волнует только, не скажешь ли ты чего плохого об их стряпне, — фыркает сестра. — Я бы не стала говорить плохое просто так, — возражаю я. — Если блюдо хорошее — я говорю, что оно хорошее. — Ты предельно честна, — усмехается она, беря бокал с вишнёвым соком и делая маленький глоток. — Это одно и то же — честность и критика. Большинство людей не отличают. — Я говорю, что думаю, — пожимаю плечами. — Но я не грублю, объясняю, что не так, и предлагаю варианты, как можно исправить. — Конечно-конечно, — она поворачивается ко мне. — Так когда ты сбежишь сегодня? Сразу после десерта или подождёшь, пока все начнут танцевать? — Я не сбегу. — То есть ты не собираешься сегодня печь? — переспрашивает она с удивлением в голосе. — Нет, — вздыхаю я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. — Не сегодня. — Вот это новость, — Вероника поднимает бровь. — Мне казалось, вы должны проводить с твоим пекарем каждый свободный вечер. — Я провожу время с Марком, — тихо говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто… сегодня мы не