Веди меня через бури горы Химицу - Мицуно Вацу

С трудом, но мне всё же удалось спуститься с порога на выложенную округлыми камушками тропу через сад.

– Вы никогда не носили такую обувь? – спросила Изуми, подавая мне руку.

– Нет.

Это была чистая правда. Даже у мамы в гардеробе я не видела ничего подобного. Она могла носить одежду, похожую на ту, в которую облачили меня, но на её ногах дома всегда были мягкие тапочки, а на улицу она надевала обычные туфли или сапожки. «Может, мама бежала с родины из-за этих приспособлений для пыток?..» С каждым шагом такая теория казалась всё более правдоподобной.

Цепляясь за локоть Изуми, я шла по дорожке через странный сад. Странным он был по многим причинам. Незнакомые яркие цветы и растения казались ухоженными, но я не могла понять схему их расположения. Вдоль тропинки ветвился ручеёк, оканчивающийся в пруду с оранжево-белыми рыбами и цветами лотоса. В любом английском саду к такому прудику добавили бы хоть маленький, но фонтан, а здесь его не было. Никаких скамеек или стульев, чтобы насладиться окружающей красотой, я тоже не видела.

Оканчивался сад высоким забором с миниатюрной изогнутой крышей и двустворчатыми воротами с красной крышей побольше. Обогнав госпожу, Аяка налегла на створки, открывая их. – Взгляните туда, – попросила Изуми, подводя меня ближе.

До самых ворот я смотрела только себе под ноги, чтобы не споткнуться в неудобной обуви о камни на дорожке. Но, подняв голову, решила, что лучше было бы споткнуться, упасть и не видеть того, что открылось взору.

В коттедже Сакура на стене вдоль лестницы висело два акварельных пейзажа. На обоих были горы. Один запечатлевал зиму с пургой и белеющим снегом, второй – весну с розовыми лепестками цветущей сакуры. Сейчас было лето, но я не могла не узнать очертания гор, которые видела каждый день с раннего детства на стене родного дома.

Дом и сад, в которых я оказалась, тоже были построены на склоне какой-то горы, потому что сразу за воротами начиналась крутая каменная лестница, ведущая вниз. По бокам от неё стояли невысокие фонари с потушенным огнём.

Но это были мелочи, потому что стоило поднять взгляд чуть выше, и ему открывалась зелёная обжитая долина с деревянными домиками, ничуть не похожими на английские или европейские дома. А ещё дальше были видны заснеженные вершины гор. Точно такой же формы, как на акварельных пейзажах в Сакуре.

«Природа не обманет, – думала я, забывая, что нужно дышать. – Это не Англия и не Шотландия… Как такое возможно?! Как я могла оказаться здесь?..»

Я выдернула руку из поддерживающей хватки Мацудайра Изуми, и попятилась прочь от ворот. Мне было невыносимо смотреть на подтверждение моих худших и самых безумных предположений.

– Это невозможно, – сказала я на языке матери. – Клянусь, я была в Англии! Я не могу быть здесь!

– Госпожа Минори, вы были ранены, возможно, ударились головой, – мягко говорила Изуми. – Мысли могли спутаться.

– Нет! Я есть… Я была… Здесь то есть, там… – неродной язык снова перестал поддаваться мне, и я перешла на английский, который, теперь уже точно, никто вокруг не понимал: – Дерьмо! Дерьмище! Какого чёрта со мной произошло?! Что за дьявольщина! Мне просто надо найти родителей! Вернуться домой! Какие горы с картинки?! Вы чем меня опоили?!

Непереводимая брань, слишком слабая для ситуации, в которой я оказалась, оставалась единственным, что я могла кричать. Правда, и она в итоге переросла просто в звук «А-а-а!», потому что, пятясь назад в жутких гэта, я споткнулась.

Изуми и Аяка были слишком далеко, чтобы успеть схватить меня за руку, поэтому я смирилась с грядущим ударом затылком о камни на тропинке и даже ждала его. В конце концов, если я и впрямь ударилась где-то головой, начав видеть вокруг чужую страну, новый удар мог обратить это вспять.

К сожалению, меня поймали.

Сильные руки аккуратно сжали мою талию и плечи, поддерживая почти в лежачем положении над тропинкой. Надо мной склонилось знакомое лицо мужлана-спасителя. На этот раз на его голове не было конусовидной шляпы, а чёрные прямые волосы – длиннее моих – свободно лежали на плечах.

Я искренне хотела сказать «спасибо». Ровно секунду до того, как сын Изуми открыл рот.

– Гайдзины ходить разучились? – сквозь зубы процедил он.

– Таичи! – одёрнула его мать.

«Ах, значит, тебя зовут Таичи!»

Мужлан быстро поставил меня на ноги и скрестил руки на груди, будто не хотел лишний раз меня касаться. Я не поняла значения слова «гайдзин», но в его устах оно однозначно звучало оскорбительно.

– Аяка, закрой ворота, – резко сказал он, и уже спокойнее, но не менее мрачно обратился к Изуми. – Мама, верните вашу гостью в дом и позвольте поговорить с вами наедине.

Я уже достаточно оправилась от шока, чтобы понимать сказанное и даже подбирать слова для ответа, поэтому молчать не стала.

– Мне не нужно в дом. Мне нужно в порт. Корабль, понимаете? Я должна вернуться в Англию!

Таичи бросил быстрый взгляд на уже закрытые ворота.

– Все разговоры – в доме, – отрезал он.

– Нет! Здесь и сейчас! – рявкнула я, напрочь забывая о том, что этот человек спас мне жизнь.

– Таичи, прошу, вспомни о достоинстве и доброжелательности, – попыталась успокоить сына Изуми, но ему явно был ближе мой настрой.

– Мама, о каком достоинстве может идти речь, когда в саду моего же дома на меня повышает голос гайдзинка, из-за которой нас всех могут казнить? Вы вывели её сюда. Её крики на языке гайдзинов кто-то мог услышать.

В отличие от меня, Таичи всё-таки говорил тихо, но в каждом его слове звучал едва сдерживаемый гнев.

– Что значит казнить? Что такое «гайдзин»?.. – не поняла я, как-то теряя запал на скандал.

Мужлан бросил на меня злой взгляд и холодно ответил:

– Я буду говорить медленно, госпожа гостья, чтобы вы точно меня поняли. В нашей стране нет места чужакам. Им законом запрещено здесь быть. Если вас заподозрят в том, что вы гайдзин – чужачка – казнят вас. Если кто-то узнает, что мы спасли вам жизнь и дали кров, казнят нас. Сейчас вы можете молча вернуться в дом и дождаться, пока мы снова с вами заговорим, а можете выйти за ворота и умереть. Выбирайте.

Я молча посмотрела на Изуми, надеясь, что она снова осадит сына или хотя бы скажет, что он врёт. Но всё вышло иначе.

– Мой сын груб, но прав, госпожа Минори, – сказала она. – Ему не следовало опускаться до оскорблений, однако гайкокудзины – люди извне –