На грани фола - Настя Орлова

увидев Громова, я чувствую что-то очень похожее: все вокруг становится подобным размытому фону, чужие голоса сливаются в белый шум, а во рту появляется эфемерный привкус алкоголя, которым пахли его поцелуи. Издалека не вижу, но я точно знаю, что сейчас, когда он задирает левую бровь, зрачки у него становятся шире, вытесняя зеленую радужку темнотой. Ньютон, Эйнштейн, кто там писал о притяжении, тяготении и всей этой ерунде? Может, они сумели бы объяснить, что сейчас происходит со мной? Потому что меня будто невидимыми нитями тянет к Громову.

— Может, принести вазу для цветов? Будет очень жаль, если такая красота пропадет, — голос Лизы звучит ужасно фальшиво. Она мило улыбается Арсению и Руслану, которого я замечаю не сразу, но в голове уже явно составляет план, как родить от одного из них минимум троих детей.

Платонов облокачивается на стол и что-то втирает Лизе насчет того, что под стать другу захватил бы букет, если бы знал, что персонал в нашем заведении такой… Какой, я уже не слушаю, сбегаю, когда вижу, что Громов напрягает симпатичную (да, я разглядела его утром в трусах) задницу, чтобы встать и, судя по взгляду, направиться ко мне.

Я лечу. Со всех. Ног.

Всего пару шагов к кухне, и я врезаюсь в су-шефа, который возвращается из курилки. Чтобы не тормозить скольжу в дверь с табличкой «только для сотрудников», что ведет в подсобку, а через нее — во двор. Выдыхаю лишь на улице и, глянув на часы, понимаю, что до полуночи еще очень и очень долго, а эта смена уже бьет все рекорды по невыносимости.

— Попалась, — сомкнув свои аристократические лапы на моей талии шепчет мне в затылок Громов, не забывая про фирменную хрипотцу, от которой у Лизы в трусах уже фонтанировали бы гейзеры.

А я… я даже не вздрагиваю, будто заранее знала, что он меня поймает. Зачем тогда убегала? Не скажу. Наверное, я, скорее, от себя бежала и пряталась, потому что остро чувствую — я даю слабину. Ну вот сейчас слабину, а потом просто дам, и что дальше? Стану галочкой в списке Громовских достижений? Еще и в разделе экзотики? И зачем оно мне?

Потому что самой очень хочется откусить кусочек Арсения?

— Хватит бегать, Булочка, — он так забавно душит меня в объятиях и упирается подбородком в макушку. Я чувствую себя маленькой девочкой, которую защитят ото всех бед. Кроме одной главной — от самого Громова.

— Отпусти, больно, — говорю тихо, но не делаю попыток выбраться из силков. Знаю, что бесполезно, пока он сам не отпустит.

— М-м, кто-то врет, как дышит. — Арсений все же ослабляет хватку и скользит ладонями по моим бокам, а носом — в волосах. — Если бы ты кончала каждый раз, как морозила мне ерунду, то…

— Хватит.

Собрав все силы, я отступаю от Громова на шаг и поворачиваюсь к нему, но не тут-то было — он толкает меня к кирпичной стене и нависает сверху, упираясь ладонями с обеих сторон, прямо как в клубе.

— Огнева, ну че тебе еще надо? Я тебе цветы притащил, — он смотрит на меня внимательно и без улыбки, отчего мне становится не по себе. Шутки в сторону? — С мамой познакомил. — А, нет, ехидная ухмылка на месте, просто прячется в уголках губ. — Даже продинамить дал, а воздержание, знаешь ли, вредно для здоровья.

А про ключи, которые демонстративно вручил мне при всех, подмочив тем самым мою репутацию, он упомянуть забыл.

— Ну так иди и попроси помощи спустить у Лизы! — срывается с губ слишком нервно. Это не мой голос, я так не визжу. — Она будет счастлива выручить тебя в таком нелегком деле, — говорю уже спокойнее, но все равно выдаю слишком много эмоций за раз и складываю в защитном жесте руки на груди.

Но Громов и бровью не ведет, так и заслоняет стеной.

— У меня, блять, на тебя колом стоит, алё! — с какой-то усталой обреченностью произносит Арсений, а у самого глаза огнем горят. — На тебя! Сколько раз еще повторить, чтобы поняла, а?

Он тоже кажется мне отчаянно искренним сейчас. И, вывалив на меня все это, сразу же закрывается, будто информация была не для моих ушей, и он жалеет о сказанном — хмурит брови, поджимает губы, опускает взгляд.

Злой Громов. И мне бы бежать со всех ног, но я не хочу.

— Слушай сюда, через неделю игра, — он начинает серьезно, и я готовлюсь услышать едва ли не деловое предложение с подписанием официального договора. — И если тебе дорога честь нашего университета, ты должна мне помочь.

— С чем? — не понимаю я.

— С этим, — Арсений вдавливает меня в стену и прижимается к животу твердым членом.

И вот как сохранять рядом с ним серьезность?

— Променять свою честь на честь университета? — я картинно закатываю глаза и громко цокаю, а Громов смеется. И так тепло вдруг на душе становится от его смеха, что я теряюсь. Как-то это все… странно?

— Серьезно, Огнева, — не переставая улыбаться белозубой и лукавой улыбкой, продолжает Арсений и заглядывает в вырез на форменной кофте, хотя я намеренно брала ее на размер больше, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Мы ведь прошли третью базу, пора мочить хоум-ран.

— Это из бейсбола, что ли?

— По хуй, ты сколько еще меня во френдзоне будешь держать?

Громов проводит костяшками по моей скуле от уха вниз и стопорится на подбородке. И мне так хочется его поцелуев, что я злюсь.

— Так и не стой там!

Это же Громов, черт возьми. У него все — игра.

— Где там?

— Во френдзоне, блин!

— Намекаешь, что мне надо быть поактивнее? — говорит Арсений, оттягивая пальцем мою нижнюю губу и вызывая чертово дежавю.

— Намекаю тебе, чтобы ты отстал от меня, Громов! Не буду я с тобой спать!

Я толкаю его, а он явно этого не ожидает, даже отшатывается назад, но успевает перехватить меня за запястье.

— Это еще почему? — он так искренне удивляется, что я задаюсь серьезным вопросом — отказывал ли ему до меня хоть кто-нибудь.

— Потому что, — злюсь я.

— Что за блядская привычка так отвечать? — Громов недовольно втягивает щеки и раздувает ноздри. На эти острые скулы нельзя смотреть без страха порезаться о них. — Не первый раз уже так делаешь, Булочка, — он чеканит каждое слово. — Говори почему, или я твоему рту найду лучшее применение.

— Фу, и что ты привязался ко мне со своими пошлыми подкатами! Если так неймется, иди спи с…

— С Кариной? Лизой? С кем еще? — Арсений тоже