Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— И что ты узнал? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипловато, потому что в горле вдруг пересохло.

— Что ты умная. — Он загнул палец, и я заметила, какие у него руки — сильные, с длинными пальцами, с чистыми ногтями. Руки бойца, но без мозолей — аристократ, никогда не знавший физического труда. — Талантливая. — Еще один. — Упрямая. — Третий. На третьем слове я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и уши начинают гореть. — Что ты не даешь спуску никому, кто лезет не в свое дело. Что ты способна спорить с профессором до хрипоты, если уверена в своей правоте, и при этом никогда не переходишь на личности. Что у тебя почти нет друзей, потому что ты слишком много времени проводишь в библиотеке и слишком мало — в компании.

— У меня есть Мира, — возразила я, чувствуя, как защитная реакция поднимается во мне, как иглы у ежа. — Мы дружим с первого курса. Она моя лучшая подруга.

— Мира — это подруга. — Он пожал плечами, и его жест был таким легким, таким непринужденным. — Она хорошая девушка, я с ней немного знаком. Она тебя любит, это видно. Но она — подруга. А друзья… — Он замолчал, подбирая слова, и я видела, как он ищет нужную формулировку. — Друзья — это те, кто готов терпеть твой характер не только в хорошие дни. Те, кто не убегает, когда ты начинаешь спорить. Те, кто не обижается, когда ты говоришь правду в глаза. Те, кто…

— Мой характер нормальный, — перебила я, хотя знала, что это неправда. Я была упрямой, резкой, несговорчивой. Я это знала. Но признавать это при нем не собиралась.

— Твой характер — это огонь, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, от чего у меня внутри всё сжалось, замерло, а потом разлилось странным, незнакомым теплом, которое растеклось от груди до самых кончиков пальцев. — Яркий, горячий, опасный, если подойти слишком близко. И мне это нравится.

Я промолчала. Не знала, что ответить. Не знала, как реагировать на такое признание, если это вообще было признанием. Мы шли по улице, и я чувствовала его рядом так остро, как никогда.

До лавки госпожи Эллен оставалось несколько кварталов. Солнце поднялось выше, разогнало утреннюю дымку, залило улицы светом. Город оживал, наполнялся звуками, запахами, движением. А я шла рядом с человеком, которого поклялась ненавидеть, и чувствовала, как моя клятва трещит по швам.

— Еще вопросы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Много, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая бесконечная нежность, что у меня перехватило дыхание. — Но я подожду. Ты разрешила мне идти рядом. Этого достаточно.

Я ничего не ответила. Просто пошла дальше, чувствуя, как его присутствие — теплое, надежное, невыносимое — окутывает меня, проникает под кожу, рушит последние барьеры. И где-то глубоко внутри, в том месте, куда я боялась заглядывать, я понимала: он не отступит. И я, кажется, уже не хочу, чтобы он отступал.

Глава 12

Тепло его тела, когда ветер дул с его стороны, и воздух становился теплее, словно он излучал тепло, как печь, как маленькое солнце, заключенное в человеческую форму. Запах мяты и озона, который теперь ассоциировался у меня только с ним — так прочно, так неразрывно, что, если бы меня разбудили среди ночи и спросили, чем пахнет Лайам ap'Шайн, я бы ответила не задумываясь, мгновенно, одним словом.

Взгляд, который я ощущала спиной — пристальный, внимательный, изучающий. Он смотрел на меня, когда я смотрела вперед, и я чувствовала это кожей, затылком, каждой клеточкой, каждым волоском, вставшим дыбом. Чувствовала, как он скользит по моим плечам, по линии позвоночника, по волосам, выбившимся из хвоста, — и от этого взгляда мне было одновременно жарко и холодно, как в лихорадке.

— Мы почти пришли, — сказала я, когда впереди показалась вывеска лавки госпожи Эллен. Знакомая до боли деревянная дверь, покрашенная в темно-зеленый, с выцветшей, потрескавшейся золотой надписью «Магические книги. Редкие издания». Колокольчик над входом, который звенел каждый раз, когда открывалась дверь, и чей переливчатый звон я могла бы узнать из тысячи. — Ты ждешь снаружи.

— Хорошо, — ответил он спокойно.

Я удивилась, что он не спорит. Ожидала хотя бы попытки зайти, хотя бы вопроса «почему», хотя бы еще одной своей фирменной улыбки, которая заставляла меня соглашаться на то, на что я не хотела соглашаться. Ожидала привычного давления, привычной настойчивости.

Но Лайам остановился у двери, прислонился к стене, скрестил руки на груди и вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках. Принял такую расслабленную, ленивую позу, будто собрался ждать здесь вечность. Будто у него не было других дел, кроме как стоять у старой книжной лавки и ждать меня.

— Я быстро, — сказала я, уже берясь за прохладную медную ручку.

— Я никуда не ухожу.

Я зашла в лавку, и колокольчик над дверью звякнул — высоко, чисто, мелодично, оповещая о моем приходе.

Внутри пахло старыми книгами, воском от свечей и чем-то сладким — госпожа Эллен всегда держала на прилавке хрустальную вазочку с леденцами. Полки были заставлены книгами от пола до потолка, некоторые такие старые, что их переплеты рассыпались, и они хранились в специальных коробках, как драгоценности. В углу стояло потрепанное, продавленное кресло, где госпожа Эллен любила читать по вечерам, а на стене висела карта магических школ, вся испещренная пометками, стрелками и заметками на полях.

Она вышла из подсобки, вытирая руки о передник, увидела меня и расплылась в широкой, искренней улыбке.

— Эйра, дорогая! А я уж думала, ты не придешь! Твой заказ… — Она всплеснула руками, и ее круглые щеки порозовели от волнения. — Такой заказ, милочка! Я такого давно не видела. Пять томов, и каждый — настоящая редкость. Особенно тот, который вы так ждали, — она понизила голос до заговорщицкого шепота, — я сама чуть не расплакалась, когда его в руках держала. Это же история. Живая история.

— Я знаю, — перебила я, чувствуя, как нетерпение поднимается во мне, как волна, которая вот-вот накроет с головой. — Покажите, пожалуйста.

Она кивнула и скрылась за шторой, а я осталась стоять, переминаясь с ноги