Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Госпожа Эллен вышла с пятью томами в руках — тяжелыми, массивными, в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках, которое тускло мерцало в свете свечей. Она аккуратно, почти благоговейно поставила их на прилавок, и я протянула руки, чувствуя, как дрожат пальцы.

«Секреты древней целительской магии» лежала сверху.

Я провела пальцами по кожаному переплету, чувствуя подушечками каждую неровность, каждую линию тиснения, каждую царапину, оставленную временем. Кожа была теплой — или мне это только казалось. Потом открыла — страницы пахли стариной, чернилами, пылью веков и чем-то неуловимым, чем пахнут только старые книги, пережившие не одно поколение читателей. Чем-то, от чего щемило сердце и подступали слезы к глазам.

Текст был написан мелким, аккуратным почерком, с тонкими, изящными рисунками на полях, с пометками древнего целителя, который держал эту книгу в руках столетия назад. Я видела схемы меридианов, которые никогда раньше не встречала, формулы, о которых только слышала в легендах, техники, которые считались утерянными навсегда.

Внутри разливалось тепло. Глубокое, настоящее, почти физическое. Это было то самое чувство, ради которого я училась, ради которого корпела над учебниками ночами, ради которого отказывалась от прогулок и вечеринок, ради которого ссорилась с родителями, которые хотели, чтобы я выбрала что-то более «спокойное».

— Спасибо, — выдохнула я, и в голосе моем прозвучало что-то, похожее на благоговение. — Спасибо большое, госпожа Эллен. Вы даже не представляете, что для меня это значит.

— Не за что, дорогая. — Госпожа Эллен улыбнулась и кивнула в сторону окна. — А твой молодой человек ждет снаружи? Я видела, он с тобой пришел.

Я проследила за ее взглядом. Сквозь запыленное стекло было видно Лайама — он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль, но я почему-то была абсолютно уверена, что он знает, что я на него смотрю. Он всегда знал. Всегда чувствовал.

— Он не мой молодой человек, — привычно ответила я, хотя в этот раз слова прозвучали как-то неуверенно. Даже для меня самой.

— А кто же? — Госпожа Эллен прищурилась с хитрецой, и в ее глазах заплясали смешинки. — Я таких взглядов много видела за свою долгую жизнь. Он смотрит на тебя так, будто ты — самая ценная книга в его коллекции. Или самое дорогое сокровище. Я уж не знаю, что для молодых людей сейчас важнее.

— Проблема, — ответила я, но голос мой дрогнул, и госпожа Эллен, конечно, это заметила. Она была женщиной наблюдательной, за тридцать лет работы с книгами и людьми она научилась читать их не хуже, чем старинные манускрипты.

— Проблемы так не смотрят, дорогая, — сказала она мягко, почти нежно. — Проблемы хотят решить и забыть. А он… он смотрит так, будто хочет запомнить каждую секунду. Каждое твое движение. Каждый вздох.

Я промолчала. Не знала, что сказать. Госпожа Эллен рассмеялась — звонко, по-доброму, и похлопала меня по руке своей теплой, сухой ладонью.

— Иди уже, не томи его. А книги я заверну, чтобы нести было удобнее.

Она упаковала тома в плотную, коричневую бумагу, перевязала бечевкой, и я положила их в сумку. Они были тяжелыми — все пять томов тянули килограммов десять, наверное, — но я не чувствовала веса. Или не хотела чувствовать.

Я вышла на улицу, и солнце ударило в глаза, заставив прищуриться. Лайам стоял на том же месте, прислонившись к стене. Увидел меня, выпрямился, и его взгляд скользнул к сумке — оценивающе, прикидывая вес.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тяжело?

— Нормально.

— Дай понесу.

— Я сама.

— Эйра. — В его голосе появилась настойчивость, но не та, которая раздражала, а какая-то другая, почти просящая.

— Я сказала — сама.

Он не спорил. Просто пошел рядом, и мы двинулись дальше. К моим родителям.

Я шла и чувствовала тяжесть книг, но это была приятная тяжесть — вес знания, вес достижения, вес того, к чему я стремилась три года. И еще я чувствовала его присутствие — шаг за шагом, улицу за улицей.

Он не пытался заговорить, не лез с расспросами. Просто шел рядом, и это молчание было другим, не напряженным, как утром, а почти спокойным. Я даже поймала себя на мысли, что мне… не неприятно. Что его присутствие перестало давить, перестало раздражать, перестало вызывать желание убежать или закричать.

Я шла и думала о том, как странно устроен мир. Три года я его избегала. Три года я выстраивала маршруты, чтобы не пересекаться с ним в коридорах. Три года я убеждала себя, что он — всего лишь самовлюбленный аристократ, который привык получать всё, что захочет. И вот он идет рядом, и я не знаю, что с этим делать.

Когда мы дошли до поворота на аристократический квартал, где дома становились выше, а улицы — шире, где перед каждым особняком были разбиты палисадники с цветами, я остановилась.

— Лайам.

— Да? — Он остановился тоже, повернулся ко мне, и в его глазах не было обычной насмешки. Только спокойное, ровное внимание.

— Дальше я иду одна. — Я посмотрела на него, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. — Это не обсуждается.

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Я видела, как его кадык дернулся, словно он хотел что-то сказать, но сдержался. Видела, как напряглись мышцы на его челюсти, когда он стиснул зубы, подавляя возражения. Потом он кивнул.

— Хорошо.

Я ждала, что он начнет спорить. Что приведет тысячу аргументов, почему ему нужно идти со мной. Что скажет, что в парке опасно, что книги тяжелые, что он хочет познакомиться с моими родителями. Но он просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня снова перехватило дыхание.

— В понедельник, — сказала я, делая шаг назад, к родительскому дому, который уже виднелся в конце улицы — двухэтажный особняк с зеленой крышей и белыми ставнями. — Мы начнем занятия. В библиотеке. С теории. Если ты не будешь меня бесить, я подумаю насчет практики.

Он улыбнулся. Медленно, тепло, совсем не так, как обычно. В его улыбке не было привычной насмешки, не было превосходства, не было той самоуверенности, которая обычно заставляла меня скрежетать зубами. Было что-то уязвимое, почти благодарное. Что-то, что делало его не королем