Перелётная Птица - Нора Ольвич

Желание придушить собственными руками родную дочь.

Тогда она снова нарушила установленные правила, снова пренебрегла доверием, как будто не понимая, что стоит за каждым словом, ею произнесённым сгоряча в то утро.

А после образ усопшей первой супруги — Элен и неконтролируемое желание, прижать к себе, насладиться этим телом не отпуская…

Как же после этого он может контролировать ту, которую возжелал грешными мыслями своими?

И вот сердце бьётся в унисон с мыслью о том, что такая ненависть совершенно не соответствует его истинной любви к дочери. Но как объяснить нужно было в тот момент своей душе истину, ведь она верила в предательство.

И как сделать так, чтобы эти мрачные чувства не поглотили его вновь?

Вспомнился адъютант, Игорь Андреевич Лопухин, покинувший Россию с любимой женщиной. Ничего его не остановило. Он просил передать для мадемуазель Эжении его глубокий поклон и почтение. А ещё благодарность за то, что вовремя его отвергла, разгадав обман и желание обогатиться.

«- прощайте мой генерал, бог даст свидимся».

Генерала покинули буквально все.

А самых дорогих для себя людей, променяв их на призрачную тень любви, он бросил сам. В его жизни не осталось места для искренних разговоров и теплых объятий: любовь и дружба канули в небытие, а семейные узы потеряли свою значимость.

С каждым днём жизнь становилась все более пустой, и он уже не мог различать, где заканчивается его гордость и начинается желание увидеть любовь в глазах близких.

Взгляд сына нашёл его глаза.

Этот мальчонка готов был любить его просто так. И он хотел, чтобы любили его. Ему нужна была и бабушка, и сестра. Ему нужна была полная семья.

* * *

1815 год. Москва.

- Они собрались-таки. Всё ждали, когда дорога подсохнет и санный путь наладят. Женечка, да что с тобой? Разве же ты не хочешь братца увидеть?

Неимоверным усилием воли подавила раздражение. Старательно работала над собой, не желая смотреть в сторону письма. Написанное размашистым почерком генерала, оно лежало на столе в малой гостиной.

Молчала.

- Мальчонка оказался никому не нужный. Матушка его в Европе, венчалась в католической вере.

- Бабушка, но что вы право говорите? Я ли не хочу увидеть их? Не обещаю, что полюблю сразу, но ребёнок, в чём его вина, что так всё случилось? Пусть приезжают. Приветим как самых дорогих гостей.

Я могла стерпеть буквально всё, но только не слёзы в голосе этой женщины.

Меня не трогала ненависть во взглядах и словах пленных французов и поляков, которых я выкупала из плена в Муроме, в те дни, когда их гнали по этапу в Сибирь.

Выкупала за копейки, делая практически рабами, потому как считала, что они просто обязаны восстанавливать разрушенную и разорённую ими Москву. Сдавала сколоченные бригады из пленных внаём, тем русским семьям, кто нуждался в постройке новых домов, а также в ремонте старых: - сгоревших и пострадавших во время пожара.

А ещё продавала их.

Мысленно отвергая себя такую. Причин на то было много: - по-настоящему дееспособных мужчин в стране не хватало. Наше войско было до сих пор не выведено из Парижа и Франции в целом.

Россия, не поверженная врагом, захоронив и оплакав своих сыновей, обернувшись вдруг и кинув взгляд на Европу, «поняла», что на её женские, хрупкие плечи легло слишком многое.

- Вы считаете, что это не гуманно? Что в Сибири к ним лучшее отношение? Разве же они не должны отрабатывать свои хлеб, ночлег и одежду? Ведь они знали, на что шли, неся горе и разбой в чужую страну! Пусть работают до изнеможения! Для чего они тогда остались в живых?

- Голубушка, Евгения Викторовна, вы вовсе меня не так поняли…

- Две бригады продала супруге купца Игнатьева давеча, и что с того? Её крестьян, сколько погибло в ополчении? И муж вот пропал без вести. Кто, поля пахать будет и баб с детьми кормить?

Мы часто гуляли в сопровождении театрала и русофоба - господина Гусятникова Михаила Афанасьевича в том самом парке. С горечью вспоминали сгоревший дотла новый театр у Арбатских ворот. И мне порой казалось, что мужчина глаз не мог оторвать от сестрицы моей двоюродной - Елизаветы.

Стройная, со светлыми волосами, она притягивала взгляды окружающих, словно магнит. Её сдержанные манеры, были украшением в любой обстановке. Белоснежная кожа нежно притягивала к себе взгляды мужчин. Под солнечными лучами, словно фарфор, она излучала давно уже невиданную утончённость и благородство.

Люди, встречая её взгляд, невольно замирали, очарованные магией, исходящей от этой необыкновенной особы. Её улыбка, искрящаяся добротой, могла растопить даже холодное сердце губернатора Москвы.

Лиза стала не просто красавицей – для кого-то она была олицетворением мечты, в которой собраны свет и тень, хаос и иллюзия гармонии послевоенных лет.

- Младшая ветвь Демидовых сватов прислать хотят. Елизавета Петровна лишила покоя Василия Львовича. Видел он её на балу у Ростопчиных. Почитай три тысячи с лишним душ крепостных имеет. Заводы на Урале. Скажу я вам.

- Не слишком ли поспешное это решение? Люди они баснословно богатые, не спорю. Нечета нам. Да только без любви, как же это?

- Ох уж это ваше: - «люб, не люб»! Слышал я про него.

- Да не вы ли у Демидовской старшей дочери в сватах ходите, Михаил Афанасьевич? И о её сыне нам рассказываете?

- А хоть бы и я! Что в том плохого? Как вот только подступиться как к деве молодой? Молчит она и будто о венчании совсем не думает. Витает в облаках...

- А что о нём думать? Василий Львович, что, разве был он нам представлен? Ухаживал он за Лизой, выдавая свой интерес? Или привык всё вот так получать? По одному щелчку пальцев?

- Это произойдёт не пройдёт и четверти часа. На аллее встретимся «нечаянно». Вот поддержкой вашей хотел заручиться, княжна.

Вздохнув, я качнула головой в изумлении.

«- что дети малые».

И мои пальчики в перчатке сжались в кулак оттого, что вспомнилась мне другая Лиза, приехавшая из Владимира накануне Бородинского сражения в Москву. С располневшей фигурой, тихим характером, тайно вдруг влюбившаяся в адъютанта моего батюшки. Тогда хватило только одного обеда перед отъездом, и дева, потеряв душевный покой, была будто в аду всю дорогу.

Она умела молчать уже давно, всё скрывая от матушки. Я тогда так и не поняла её настроения.

Та ночь, когда при нас секли плетями крепостную девку Алёну и первую любовь мадемуазель Эжении –