Перелётная Птица - Нора Ольвич

А ещё ждали крещенские и предновогодние морозы, по утрам занимаясь гимнастикой и растяжкой под тихие вздохи нянюшек.

* * *

- Что кадет выделывает, гляньте, Игорь Андреевич. Шельмец. Будто крылья у него за спиной. Страшно становится от такой прыти. Как на шарнирах вращается. И девица с ним. Никак сестра. Вот и за руки держаться, смеясь безумцы. Цирковые как есть. Видал я таких в Европе.

Подойдя к окну и устало, поведя глазами, мужчина в тёмных одеждах с выправкой бывшего военного глянул на отдалении стоящий двор дома, в котором бывал всего однажды.

- Никак на побывку прибыл. Какого полка будет интересно.

- Дом генерала Бутенева это раньше был. Не припомню удальца.

Вспомнилась мадемуазель, речи которой в тот памятный день, за столом в гостиной, заставили стыдиться своих поступков и мыслей. В безумный тот день все его мелкие пороки и эгоизм выставлялись на свет, обнажая душевную пустоту.

Как же давно это было. Будто в прошлой жизни.

Довоенной.

Её образ почему-то остался надолго в памяти. Он был маяком, освещающим путь среди бушующего океана житейских неурядиц и равнодушия. Скромный наряд и вера в себя. Удивительное нежелание венчаться.

- Я так вам скажу.

Знаменитый на всю Москву и Россию врач Фёдор Петрович Гааз возвёл к высоким потолкам свои мудрые очи.

- Всё болезни от нервов и неразделённой любви. А ещё существуют пулевые ранения. Но это нам не впервой обсуждать. А вот переломы… Они от таких вот поступков кадетов, которыми те хотят очаровать юных барышень.

- Выходит, что и переломы. Они от любви.

- Выходит, что так...

Глаза мужчин следили за новым пируэтом кадета. После него последовал ловко выверенный финт в воздухе, от которого дух перехватило. А после приземление на одну ногу...

Глава 3

Глава 3

Он мог долго разглагольствовать о Кавказе, минеральных источниках, своих разработках, о бальнеологии и климатотерапии. В присутствии этого человека не нужно было думать о том, как наладить с ним общение.

Коротко стриженный, полный, но весьма приятный московский врач немецкого происхождения был умён, общителен и полон идей.

Бывший офицер лейб-гвардии Преображенского полка Игорь Андреевич Лопухин задумчиво слушал рассказы о победах лекаря над эпидемиями в прифронтовых госпиталях.

Неся службу, он временами мучился коликами в почках, а ныне слушая рекомендации лекаря физически, в самом прямом смысле этого слова, Игорь Андреевич, конечно же, находился в своей уютной приёмной комнате. Эту меблированную квартиру, он купил недавно на втором этаже в новом доме, что расположился во дворах таких же новостроев. У самых Никольских ворот. И он действительно стоял возле окна, рассматривая московский дворик чужого дома вдалеке. Рассматривал, уже вовсе не вникая в происходящее.

Он отдалялся от действительности.

Мысленно офицер, в который раз был в октябре одна тысяча восемьсот двенадцатого года, на борту «Юпитера» - парусного корабля Балтийского флота Российской империи.

* * *

В составе эскадры они вышли из Кронштадта, направив свой взор на Англию. Воюющие державы - союзницы, они подразумевали совместные действия против Франции, и Игорь Андреевич с мадемуазель Филис-Андрие были единственными пассажирами, взятыми на борт только благодаря милости Платона Алексеевича – контр-адмирала эскадры и просто человека, неравнодушного ко всему прекрасному.

Они старались сбежать не только от войны, но и от самих себя, наверное.

Ещё будучи в Москве, мадемуазель Жаннетта Филис- Андрие вдруг в одно мгновение стала иной. Задумчивой и бледной, вздрагивающей от звуков шагов, горничных и половых в гостинице.

«- Мой друг, мы верно заблудились в этой огромной стране, вернёмся в Питер, а после я хочу морем отбыть в Англию».

Эти слова прозвучали всего единожды. И после будто все остальные их отношения, они были подвластны только этой цели.

Он видел страх в её глазах и будто ловил мысли, о том, что она лишилась важной для неё поддержки из вне. А однажды подметив, что он весьма сдержанно оплачивает их счета, мадемуазель совсем не вдруг, а действительно решилась покинуть Первопрестольную, разорвав все договорённости о своих выступлениях.

Это произошло мгновенно: - проснувшись утром, они к вечеру уже стремительно покидали город. Он не видел её такой ранее. В некоторых речах мадемуазель Жаннетты звучала мысль, что против её соотечественников начались гонения в России и французов, совершенно непричастных к деяниям Наполеона, судят военными судами и трибуналами, а после вместе с остальными пленными отправляют в Сибирь.

Она просила сопровождать её в Санкт-Петербург, самостоятельно оплачивая все их расходы в дороге. Она будто взяла его внаем. Он гнал от себя эти мысли, встречая взглядом, в который раз взгляд возлюбленной.

Не говоря о многом, прикрывая глаза, будто отдаляясь, мысленно; продолжая дарить своё расположение, женщина прикрывалась им как щитом повсюду. Держась уверенно за его руку, взошла она в экипаж в Москве, и также уверенно на палубу линейного судна в Санкт- Петербурге.

Уже тогда было понятно, что от него ускользает нить чего-то очень важного в их отношениях. Словно нить Ариадны, лишённая физической своей личины. Он упустил момент, когда эта нить стала очень тонкой, практически невидимой. Раньше он чувствовал её натяжение, вибрацию, знал, куда она ведёт.

Но вот он лишь тщетно пытается ухватиться за обрывки воспоминаний, ища в них подсказку и ключ к разгадке.

Эта ускользающая нить, этот эфирный флёр, был той самой субстанцией, из которой строились их общие мечты, их понимание друг друга, их тихие вечера, наполненные взаимным теплом.

Без неё оставалась лишь формальность, оболочка, лишённая души.

Он боялся назвать эту нить «любовью», потому что не хотел сам себе признаться, что любовь может исчезнуть, раствориться в воздухе, оставив после себя лишь горькое послевкусие сожаления.

Но именно это он и чувствовал с самого момента их отбытия из Москвы – потерю чего-то бесценного и невосполнимого.

* * *

Ветер тогда был северо-восточный, и он только что начался перед снятием с якоря; потом при нашествии дождевой тучи задул резкими, ничем не сдерживаемыми порывами. А около полуночи сдался и перестал крепчать, и они проиграли все то расстояние, на которое днём подались вперед.

А она любила стоять на палубе и смотреть вдаль.

Невозможно было понять, о чём думает эта молодая женщина, утонувшая в огромной серой с тонкой полоской кашемировой шали.

Держась за влажный канат от снасти, не страдая морской болезнью, она кажется, с облегчением вздохнула, увидев, как отдаляется берег страны, в которой благодарные зрители рукоплескали