Черноокая печаль - Зарина Солнцева

А споимать бабу на таком дело не из легких. Только по запаху, но и то когда малышу в ее утробе уже два месяца. На ранних сроках могут чуять лишь целительницы. Таких у нас не водится, и у серых с лисами нема. Только у черных и белых.

Да и Горан с Благояром крепко ухватили за косы своих непослушных и капризных самок в поселении. У первого жена целительница, та мигом выкосила весь беспредел с проклятыми снадобьями. А потом основательно взялась за лечение глупых баб.

Сам черный альфа натянул им поводья, по-отрезав из прав ушлых баб. Теперь, если волк желает взять в жены волчицу, достаточно позволения самого альфы. Никаких сватовств, калымов и проверок будущиих! В крайних случаях, если волчица отпиралась, ее не выдавали замуж, но опять-таки. И рыбку съесть, и сухой остаться не получалось! Желаешь свободной остаться? Так иди в прислуживание в храм Луне. Там вдали от мужской ласки, постоянно при деле. Страстные бабы быстро одумывались.

Такую политику в стае соседние поселения нарекли жесткой. Но не сказать, что не присматривались. У белых потяжелее будет. Сами по себе их мало, и баб вообще рождалось в двое меньше. Но те, ровно как черные, начали надумывать брать к себе человечек.

Мысль недурная, и Гром как-то раз упоминал, что Благояр, дядька жены черного альфы, он же альфа белых, ломает голову, как к лету привлечь молодок в свое поселение. Ну не выкрадывать же их!

Сам же я всегда старался оставаться поодаль от дел государственных. Для таких дел у вождя был другой советчик. Их второй брат Тихомир.

Уж кто-кто, а тот был начитан и светлой головой. Правда, изрядно молчаливным и скучным.

А я самый младший, самый горячий и, чего уж скрывать, любвеобильный. И все же, теперь познав Наталку, я был склонен больше к мыслям белого и черного альфы. Вымираем мы, и баб своих распустили. Надо их слегка встряхнуть. И человеческие бабы могут не только подстилками на ночь, как было принято считать у нас. Но и женами.

Я будь тому пример, уже никого возле себя, кроме этой чернявой занозы в моем сердце, уже и не видал.

— Чего затих, медведь?

Прищурила по-кошачьи глаза темненькая, по-прежнему с опаской приглядываясь на расстояние между ними. Ух, какая мне досталась краса! Затискаю, как усмерю, так, что семицами из терема на белый свет не выпущу. А пока аккуратнее, Третьяк. Тише. Она же, как косуля, убежит. Потом лапы в кровь разотрешь, догоняя.

Пускай будет тебе медведь, история черного и белой волчицы в показ. Не надо на те же грабли, что и Горан, ступать. Ой, не надо!

— Бер. — мягко поправил я ее и, узрев непонимающе приподнятые брови на лбу, усмехнулся. — Мой народ называються берами? Медведь — это наша звериная часть. Тех, кого вы кличете волками, зовут волкадаками. Слыхала, милая?

Она задумчиво кивнула. И мои уста против воли разошлись в улыбке.

Вот так вот, привыкай, милая. Привыкай.

— Вас оскорбляет, когда мы вас... вашими звериными именами кличем?

Осторожно заглядывая мне в лицо, любопытствует.

— Нет. Но ты ж теперь знаешь, как надобно кликать мой народ. Вот и делай так.

Она кивает. А потом с любопытством опять смотрит на меня. Я отчетливо вижу, ей в нетерпеж о чем-то спросить. Быстрее всего на язычке вертятся слова, да только не решается она мне их сказать.

Чего бояться, милая? Ты же у меня смелая!

— Говори.

И, словно ключевая вода из природного сосуда, вырывается наружу под напором горячего камня, так и Наталка заваливает меня вопросами.

А мне не в напряг отвечать. Даже получаю удовольствие.

Ведь у нее так живо блестят очи, и в порыве нашего общения она не замечает, как подается ближе ко мне, и я к ней. Ближе и ближе. Пока мы снова не напротив друг друга, и разделяет нас теперь расстояние поменьше локтя. А моя лапа на ее бедре, но она и не замечает. Ей рядом со мной не страшно и не боязно. А спокойно. И это греет мою душу.

Наталка засыпает под мой рассказ о том, как был основан наш медвежий род. Уютно свернувшись калачиком и уткнувшись носиком мне в грудь. А я ее обнимаю. И благодарю Сварога да Лелю за то, что напустили такие холодные в весенние ночи. Будто подталкивая ее в мои объятья своей дурной погодой.

— Третьяка...

Где-то под утро слышу голос Мирохи.

— Ммм?

Сонно мычу.

— Не дело это, чужакам про наш род рассказывать.

Он не стыдит меня, но якобы напоминает. Или хочет прощупать почву? Понять, зачем я это делаю. А я же был всегда прямым и неотесанным. Посему прижимаю крепче свою чернявую к груди и, прикрыв глаза, сонно выдыхаю.

— Так я не чужой... Ммммм. Я своей рассказываю.

Дорогие читатели! Прошу прощения, что долго не было проды.

Глава 12

Иногда можешь знать человека зимы напролет, а по делу будто и не знал его. Вот я свою родню, казалось бы, должна была знать. А когда вернулась домой, то не ожидала от них подобного. Хотя кому врешь ты, Наталка? Все ты знала и чувствовала, просто некуда было тебе возвратиться после войны этой чумной.

А пойти за Матришей смолодушничала. Мамку хотела увидеть, сестер. Помочь им, себе. Урвать чуточку теплоты. Только они очень хорошо жили и без меня. Не успела я понять, когда сестры из милых деток превратились в лживых, завистливых сук.

Сейчас, глядя в спящее лицо бера, я поймала себя на том, что любуюсь его острыми чертами. Будто высеченный из камня самим Сварогом. Мужественный, жесткий. Губы пухлые, нос прямой с горбинкой, густые ресницы.

И густая шевелюра. То ли блондинистые его пряди сожжены солнцем. То ли рыжие... Только мне по нраву, кажись. Такой цвет был у Стешки, как шкура у белочки.

И ямочки на щеках. Они особенно заметны, когда Третьяк улыбается. А он часто это делает, заражая и меня добрым настроением. И сердце у него, что бы там ни говорили про перветышей, доброе и большое.

Он много для меня сделал. Больше, чем, допускаем, сделать даже для своей настоящей жены. Третьяк и вовсе ведет себя так, как будто мы и вправду обручены. И это пугает меня!

Пугает тем, что я привыкаю.