Черноокая печаль - Зарина Солнцева

Он же такой... Сказочный, что ли? Совсем не похож на наших мужиков. И дело отнюдь не в широких плечах, крепком стане и высоком росте. Просто по-другому он ко мне относится, как к чему-то ценному. Годы на войне не отбили мою память напрочь, и я помнила, как были устроены молодые семьи в нашем селении. Редко какой молодец баловал свою молодку таким вниманием и заботой. Обычно они сразу начинали их за косы по двору таскать. «Чтоб не взяла моду капризничать...» — причитала его маменька за спиной. Это считалось не таким уж ненормальным явлением. Если уж девка из хорошей семьи, то ее батька или братья могли заявиться и стребовать с зятька объяснения за его деяние.

Но это происходило редко, покуда к таким мужья понапрасну руку не поднимали. Мне же не было от кого ожидать защиты. Да и старшую сестру, успевшую выскочить замуж аккурат до моего отъезда на фронт, муж тоже поколачивал. Матери было все равно, за кого сватать, лишь бы побыстрее избавиться от нас.

А тут меня Третьяк на руках носит, как дитя. Заботится. Согревает. Разговаривает как с равной. Руки, конечно, распускает. Но радует то, что уважает меня и, как только я упираюсь, сразу перестает меня касаться.

Я молодая, да не дурная. С такой силищей достаточно лишь захотеть женщину. Взять насильно, расплюнуть. Но он не давит. И силой своей никогда не угрожал. Возится со мной, как курица-наседка с цыпленком.

А мне, чего уж скрывать, приятно.

Незаметно закрывать ресницы и притворяться спящей я наловчилась еще на фронте. Разные ситуации бывали. Вот и сейчас, стоило почувствовать на себя упавшую тень со стороны возницы, как ловко прикрыла глаза и тихонько засопела.

— Эй, бер? Слышишь меня, тебя там кличут.

Фырчит мужской голос недовольно. И мне сдается, что даже страх заметен в дрогнувшем голосе.

— Кто?

Лениво отвечает вопросом на вопрос Третьяк, поближе притянув меня к себе, ладонью обхватив мое бедро. Не такой он уж и благородный. Пользуется, гад, что я сплю.

— Такой же, как ты, бер. — недовольно подмечает торговец. — И это, бабу свою разбуди, Ведана бесится, что она не с ней в повозке.

Невольно я напряглась при этом имени. Вроде и неплохая эта Ведана, но душит. Душит! Своим нравоучением и сует нос повсюду. Еще и взяла в привычку мне своих детей скидывать с наречением: «Ты привыкай, вскоре потребуется!». Я и не против с ними посидеть, но наглость ушлой бабы уже доводит до дерганного глаза. А вчера и вовсе начала меня учить, как мужчин ублажать, чуть не сгорела от стыда прямо на месте. Благо детишки ее пробудились ото сна, и она умолкла.

Грубить ей в ответ или идти в отказную, когда зовет к себе, я не могла. Нас приняли в караван, лично меня пару дней женщина выходила. А свинюшкой быть я не хотела. Но и терпеть дальше ее сил не было.

— А моя жена бесится после встречи с твоей. Так что не обесудь, торговец...

Спокойно выронил Третьяк, не поднимая тон и без недовольства в голосе. Как будто озвучил давнюю мысль. Которая, чего уж скрывать, и меня, и торговца, судя по его молчанию, поразила не в лоб, а в глаз!

— Да будет тебе, медведь! Это, считай, ей на благо! Опыта наберется у моей! Да и что ты за мужик такой, что капризы своей зазнобы выслушиваешь!

Попробовал было торговец надавить на больное. И вышло ведь! Пристыженно вздохнув, я уже было собралась «проснуться». Но рука на бедре сжалась сильнее, а потом погладила нежно-нежно. Очевидно, боясь моего пробуждения... И я, как послушная жена, «засопела» дальше.

— Только взял ее в жены, а она уже из тебя веревки вьет! Ты что, тряпка, а?

— А ты? — я не видела, но могла себе представить, как прищурил очи с издевкой Третьяк. Он может. — Сколько ты там говорил, друг с дружком одно ложе делите 15 зим? Что ж ты за это время ее не укротил, а? Раз под каждый ее недовольный взгляд убегаешь, как трусливый заяц!

— Ну ты, бер, и загнул! — возмущенно подавился воздухом торговец, прежде чем выдать слейдущию тираду. — Я просто не имею дурную привычку лезть в бабские дела! Вот!

— Вот и не лезь.

Словно кошак потянулся Третьяк, и, будто почуяв мою улыбку, что я не успела спрятать, ухватил мягко за плечо. Спрятав мое лицо в изгибе своего плеча.

Мммм... приятно-то как. Когда кто-то не просто решает за тебя проблемы, но еще и так, как тебе бы хотелось.

— Но Ведана, то ищет!

Вскипел торговец, на что медведь фыркнул как бы невзначай, не забыв ужалить побольнее мужчину.

— Так ты ее чем надо займи. Вот я свою «занял», так утамил, сном младенца до слейдущего заката проспит. Или научить тебя плотским делам пристала мне?

— Ты, медведь, за языком-то следи, — злобно и с высокомерием тянет торговец, напушился, наверное, как петух в курятнике. — «Ученный» я! Не видал что ли, сколько детворы настругал?! А за тобой пока что ничего не видно.

Фыркнул в конце с насмешкой. Но Третьяк хоть и был без хитростью и открытым. То ли странное дело, что не разозлить его так просто. Спокойный такой. Если надо, отшутится или пригрозит. Но чтобы орать и блеваться слюной, это не про него!

Оттого спокоино и молвил:

— Вот и не мешай мне со своей зазнобой свое мужнено дело творить. А то позор на мою голову, один полный месяц как благословили нас мужем и женой боги, а чернявая моя еще не понесла.

— Ладно уж... — милоственно фыркнул торговец, наверняка махнув рукой. — Трудись. Так и быть, Ведану я поставлю на место. И это, бер.

— Чего?

— Чтоб ты знал, я своего первенца в первую брачную ночь зачал!

Гордо уронил мужчина, и под тихое фырчание лошади наверняка ускакал от нашей мирно катящейся телеги под чутким надзором Мирона на возницах.

— Брешит он как дышит. — фыркнул с насмешкой у наших ног Мирон. Рядом заворчался Третьяк, наверное, упершись на локоть и рукой придержав голову. Вторую лапу он же по-прежнему на моем бедре держал.

— Чей