Черноокая печаль - Зарина Солнцева

— На кострище только с мужем девки идут.

Тихо фырчит под свой милый носик Наталка, так что охота ее свернуть потуже в свой плащ и, закинув на плечо, увести в лес густой.

Пожалуй, только сейчас я понял нагих прадедов, что воровали людских молодок, да в лес гремучий уносили. Там главное ее мехами да сладкими ягодами задобрить и первенца сварганить. А то и двух, и трех можно.

Есть в человеческих бабах особый свет внутри, нежный и мягкий. Наши медведицы боевые, сами покалечат и носом не поведут. Борзые, упрямые и по натуре своей сучий норов имеют. Тех хочется побеждать, усмирять. А Наталку — защищать, баюкать, нежить.

В ней есть сила. Она не бесхребетная. Но зубки она показывает лишь перед лицом лихих времен. Быстро она принимает решения и думает головой, а не местом пониже спины. Таким пышным и манящим для моего голодного взгляда.

Наталка создана для домашнего очага и нежности. Она не воительница. А защитница.

Это подкупает похлеще нагого образа, в коем имеют дурной норов разгуливать медведицы и волчицы.

— Я понимаю, что ты хотел как лучше, перевертыш. Но как бы боги нас не покарали за нашу ложь.

Тяжко вздыхает она, уперевшись лбом в мое плечо. Пропускаю через пальцы ее влажные локоны.

— Не покарают. У богов и без нас забот полно. А мы в один город путь держим, поможем друг дружке. Ты же тоже до Белоярска надумала идти?

— Угум. — Мычит мне в плечо, а потом, будто опомнившись, выпрямляется, смешно сморщив нос. — Ладно, мне, медведь, понятна выгода в нашем договоре. К замужней бабе никто приставать не станет. Но тебе-то с какого рожна я понадобилась?

Эх, знала бы ты, милая, «с какого» убежала, что аж пяточки засверкали! Но вслух мой рот покидают иные слова:

— Ты целитель, черноокая. Причем очень даже неплохой. Путь неблизкий, а дорога штука опасная, никогда не знаешь, чего ждать. Разбойники, дезертиры, хворь там какая-то или зверь лютый.

Ах, как ты складно поешь, Третьяк. Прям соловьем! Ну не могу я позволить, да бы другие на нее облизались. Тут в караване около двух дюжин мужиков, они и так на нее урывками взгляды свои похабные кидали. Пооторву головок, потом что с ними сделаю?

Будто очаровала она меня. Аки ведьма, не иначе!

— Ну раз так.

Задумчиво выдыхает Наталка, не глядя на меня. Печальные думы заполонили ее головушку, не добро это. Надо отвлекать.

— Ты чего скисла, черноокая? Что не посмотрю — печаль в глазах! Аль не гожусь я тебе на место мужа, мм?

— Да будет тебе! — спешит она увернуться, махнув ручкой в воздухе, а я ближе подошел и взгляда от нее отвести не могу. — Всё с тобой в порядке, Третьяк. Заглёдение, а не муженек. Вот и Ведана об этом говорила.

Ее слова невольно греют мое сердце. Но я как наглый кот, попробовавший сметанки.

Еще хочу!

— Ну так чего хмуришься?

Подаюсь вперед, уложив подбородок на ее коленках. Валун высокий, на котором я ее усадил, так что могу себе позволить.

— Да ничего, — отводит она взгляд, только пальцами своими утонченными совсем слегка по моим волосам ведет. — Да будет так, то Белоярска мужем и женой будем прикидоваться понарошку.

— Угум.

Млею я как кот под ее пальчиками.

— Не знаю, что успел ты им рассказать. Только жена торговца больно болаболка. Пораспрашивать любит так, что не умолчишь. Я сказала ей, что мы не довече женаты. И что в Белоярске у тебя дела, а я сестру навещу.

— Угум...

— А ты что им поведал?

— Да ничего такого. — Девчонка убрала руки, вот мой голос и скворчит от недовольства. — Что жена моя, что приболела. Да куда путь держим.

— Вот и ладушки. — Только нет довольства в ее голосе. Грустная она какая-то, будто никто ее в детстве не наловчил улыбаться да радоваться. Кто же тебя, милая, так обидел?

Не успеваю задать вопрос. А то бы я спросил. Прямой, же, как доска. Она меня опережает:

— Скажи, Третьяк, ты когда в тот лагерь вернулся, ради чего? С колдуном побалакать?

— А тебе всё знать надобно, милая?

Ворчу на нее оттого, что разговора этого я таился еще когда ее спящую уносил. Оттого и уносил, пока она в плену сна была, да бы не противилась. Потому что друг ее военный там был, она бы могла дать слабину и остаться с ним. А я бы не отпустил. И всё тут!

И не только оттого, что нечего молодке возле разбойничьих морд вертеться! Да и потому, что сам на нее слюнки пускаю. А я свое не привык отдавать.

— Скажи, вы с ними дрались? — подается вперед, с страхом глядя на меня. Как же я ненавидел в этот момент свои звериные глаза, что в тьме ночной разглядывали до скрупулезности каждую ее эмоцию. Клыки невольно удлиняются в пасти. А были они только друзьями, м? Что ж он так грозился мне расправой, если ее обижу? Но, с другой стороны, отпустил же.

Я бы не отпустил. Даже замужнюю, если моя баба. То моя, и точка, а от мужа и избавиться можно, раз он сам не хочет ноги делать. А он отпустил.

— Третьяк?

Мое молчание ее тревожило, и это бесило до красных пятен перед глазами. За то, что переживает о нем! О нем! А не обо мне!

— Жив твой чернокнижник! Довольна?

Фыркнул я грозно и, быкуя, как когда-то в молодости, подорвался на ноги и отошел от нее на пару шагов, повернувшись к ней спиной. Так и охота кого-то прибить. Прям сил нет утерпеть!

— Довольна. — Ровно ответила Наталка без упрямства или каприза в голосе. — Спасибо тебе за всё.

И зашуршала тканью по камню, будто сползла она по нему. А потом босиком зашагала обратно к лагерю. Ну что за девчина, а? И сразу моя кровожадность иссякла! Потому как повода не подает, ведет себя так, будто одного моего слова ей хватит. И это воодушевляет голыми руками ей споймать дюжену лис , да принести ей мех для пальтишка.

Только, сдается мне, что Наталка не оценит.

— Ну куда ты поперла! Босая еще...

Подхватываю ее на ручки со спины и, да бы не возмущалась, пару раз подкидываю в воздухе.

—