Графиня Фортескью - жена фермера - Эва Гринерс

- Возьми крепкую ветошь из ящика вон там, и как следует стяни мне колено. Я должна встать на ноги, чтобы осмотреть его.

Себастьян хотел было возразить, но я перебила его, не дав слова вставить.

- Нет. Я все равно сделаю по-своему. Просто перетяни мне колено.

Себастьян только покачал головой, пробормотав что-то вроде “ Какое безумие. Какое упрямство.” Но я будто и не слышала этих слов. Он метнулся в сторону, разыскивая ящик. Вернулся с полоской мешковины, резко и крепко стянул моё колено. Я вскрикнула - боль была такой, будто железную палку воткнули мне прямо в сустав, но я не обратила на это внимания.

Мной владело лишь одно чувство - безумная надежда, которая странным образом заглушала физическую боль. Громобой должен быть в порядке. Он просто обязан.

Пока Себастьян возился с моим коленом, я начала чувствовать крупную дрожь, которая сотрясала тело коня. Он вздрагивал, тяжело дыша, и я чувствовала, как весь пол ходит ходуном.

- Громушка, мой хороший, - прошептала я, стараясь дотянуться до него, - всё будет хорошо. Скоро всё пройдет. Я тебе помогу.

Глава 16

Пульсирующая боль в колене была якорем, который удерживал меня в реальности. Всё остальное - расплывчатый, кошмарный сон. Тусклый свет фонарей, пляшущие тени на стенах, тяжёлое, прерывистое дыхание Громобоя, смешанное с запахом мокрого сена, пота и страха. Вокруг нас начал собираться народ. Я слышала шорох шагов, приглушённый гул голосов. Сначала это был просто фон, белый шум, но постепенно отдельные фразы стали прорезать туман в моей голове.

- ...сломана в двух местах, не меньше...

- ...тут уже ничего не сделаешь...

- ...мучается, бедняга...

А потом прозвучало слово, страшное в своей обыденности, срубившее меня под корень почище, чем удар копытом.

- Пристрелить.

Нет. Нет. Нет. Это слово билось в висках, заглушая боль. Я подползла ближе к огромному, дрожащему коню, обхватила его шею, уткнулась лицом в тёплую, пахучую гриву.

- Нет, - прошептала я, но мой голос утонул в его отчаянном всхрапывании. - Не смейте.

Я потянулась к его ноге, туда, где подрагивала кожа над неестественным изгибом кости. Мне нужно было увидеть, понять, насколько всё плохо. Но стоило моим пальцам коснуться его, как мощное тело содрогнулось в судороге, и здоровое копыто просвистело в дюйме от моего лица.

- Мисс Эйлин, осторожнее! - крикнул кто-то. - Он же убьёт вас!

- Уйдите от него, мисс! Это опасно!

Их голоса были далекими и неважными. Важен был только он, мой Громобой, мой друг, который сейчас смотрел на меня огромными, полными ужаса и боли глазами.

С трудом, опираясь на руки, я села, вытянув свою ноющую ногу. Себастьян стоял рядом, его лицо в свете фонаря было непроницаемой маской.

- У него сломана передняя нога, - мой голос прозвучал на удивление твёрдо. Я сама не знала, откуда взялась эта уверенность. В голове, словно вспышка молнии, пронеслась прочитанная когда-то книга. История о знаменитом скакуне, который сломал переднюю ногу, но его владелец, какой-то эксцентричный лорд, вложил целое состояние, чтобы спасти его. И спас. Потому что перелом передней ноги - это не приговор. Это шанс. Шанс на жизнь.

Кое-как, цепляясь за перегородку денника, я поднялась. Каждый дюйм движения отзывался огнём в колене, но я не обращала внимания. Все смотрели на меня. На молодую хозяйку, которая вот-вот потеряет лучшего коня.

- Я не дам его убить, - отчеканила я, глядя в глаза каждому из работников. - Есть способ его вылечить.

- Эйлин, - голос Себастьяна был тихим и ровным, но в нём звучал холодный металл здравого смысла. - Он всё равно никогда не сможет участвовать в скачках. Он будет калекой.

Его слова были правдой. Горькой, как полынь. Сердце сжалось при мысли о том, что я никогда не увижу, как Громобой летит по ипподрому, обгоняя ветер. Но сейчас это было неважно.

- Да, это так, - я встретила его взгляд, не отводя глаз. - Это безусловно. Но, во-первых, он будет жить. А во-вторых, он сможет стать прекрасным производителем. Его кровь, его стать… Они не должны исчезнуть.

Работники переглянулись. На их лицах читалось недоумение и скепсис. Они привыкли к другому. Лошадь - это или работник, или скакун. Калека - это мясо.

- Всё одно издохнет, - буркнул кто-то из толпы, коренастый конюх с неприятным лицом. - Только зря мучить животину. Лучше сразу на мясо пустить, хоть какая-то польза.

И тут что-то во мне взорвалось. Вся боль, весь страх, вся ярость этого проклятого утра слились в один раскалённый ком. Я развернулась так резко, что колено пронзила нестерпимая боль, но я лишь стиснула зубы. Мой взгляд впился в этого человека.

- Ещё одно слово, - прошипела я, и в наступившей тишине мой голос прозвучал как удар хлыста. - Ещё одно слово про мясо, и я клянусь, я вас самих на колбасу пущу. Понятно? А теперь все вон отсюда! Кроме тебя, - я кивнула Себастьяну. - Остальные - пошли вон!

Они попятились, ошарашенные моим напором, и один за другим стали молча расходиться, растворяясь в тенях конюшни. В стойле остались только мы втроём: я, Себастьян и мой раненый конь, чья жизнь висела на волоске.

Себастьян подошёл ближе, его взгляд скользнул от Громобоя к моей ноге, а затем обратно. В его глазах читалась смесь скепсиса и… что-то ещё, неясное.

- Ему нужно наложить шины, - сказал он, его голос был на этот раз совершенно лишён осуждения, только прагматичность. - Что-нибудь покрепче. Лучше металлическое, но сначала обмотать тряпками, чтобы не поранился. Или несколько кусков твердого дерева.

Я кивнула и взгляд мой сам собой поднялся вверх. К высоким, мощным балкам конюшни. Тем самым балкам, которые я увидела первыми, когда очнулась в этом теле. Они были крепкими, надёжными, способными выдержать что угодно. И в этот миг, словно вспышка, в моей голове сложилась картинка.

- Его нужно будет подвесить, - выпалила я, боясь упустить мысль. Мысль не просто возникла, она пронеслась вихрем, обрастая деталями. - Сделать что-то вроде широкой попоны из