Графиня Фортескью - жена фермера - Эва Гринерс

- Будь здорова, - буркнул доктор, даже не повернувшись к ней, его голос был низким и хриплым. - И так дел по горло, а тут ещё эта буря, что с ног сбивает. Ну, показывайте, что тут у вас, воительница. Надеюсь, вы не пытались скрестить коня с буйволицей.

Я его шутки не поняла, но вежливо улыбнулась.

- Ох, доктор Нойман, да вы садитесь! - засуетилась Салли. - Я сейчас же приготовлю горячий грог! Или пунш! Что угодно, лишь бы согрелись! Простынете ведь, не дай бог!

Доктор Нойман, казалось, её и не слышал. Он уже сидел на краю моей кровати, его холодные, уверенные пальцы без всякой жалости ощупывали распухшее колено. Каждый его прикосновение вызывало вспышку боли, и я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. Мне не хотелось показывать слабость. Когда он резко согнул ногу, я вскрикнула, но звук застрял где-то в горле. Колено пронзило, словно раскаленным добела прутом.

- Хм, - вынес он вердикт, отстраняясь. Его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности. - Сильное растяжение, возможно, надрыв связок. Ничего смертельного, если будете паинькой. Строжайший постельный режим. Минимум три дня, а лучше неделю, не вставать. Вообще. Салли, проследишь, - его взгляд скользнул по Салли, которая тут же выпрямилась, словно солдат. - Вот мазь, - он оставил на тумбочке несколько небольших баночек и сверток с бинтами, - втирать утром и вечером. И тугую повязку не снимать. Если боль не утихнет, придется подумать о более радикальных мерах.

Грета все это время молча наблюдала, стоя у окна. В её взгляде читалось неподдельное сочувствие, и она чуть заметно кивнула мне, словно говоря: «Я понимаю, как тебе сейчас».

Доктор Нойман поднялся. Он обратился к Салли:

- Проводите меня, голубушка, к мистеру Брауну. Осмотрю его, раз уж я здесь. Расскажите мне пока, как он себя чувствует.

Едва за доктором Нойманом и Салли закрылась дверь, как спустя мгновение она вновь приоткрылась - в комнату вернулась Грета.

- Отец у мистера Брауна, очень удачно, - сказала она, присаживаясь на стул рядом с моей кроватью. - А я решила провести хоть несколько минут с тобой наедине. Я так рада тебя видеть, Эйлин. Правда, очень надеялась, что мы увидимся при менее грустных обстоятельствах. Сай сказал, что твой Громобой… ну, сломал ногу. Ты… попрощалась с ним?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Попрощалась? Никогда в жизни!

- Нет, - ответила я, глядя ей прямо в глаза, - и не собираюсь. Я его вылечу.

Грета удивлённо подняла брови.

- Никогда о таком не слышала… Ну, надеюсь, у тебя всё получится.

Снизу донёсся голос доктора Ноймана, громко звавший Грету. Она вздохнула, но тут же встала.

- Мне пора, - сказала она, и прежде чем уйти, наклонилась и крепко обняла меня, осторожно, чтобы не задеть ногу. - Поправляйся скорее.

Я проводила Грету взглядом, покачиваясь на волнах боли и усталости. В голове мелькнула мысль: как жаль, что не выдалась сейчас возможности поговорить о том, что ещё меня волновало, помимо Громобоя. Так много всего хотелось ей рассказать… Но момент был более чем неудачный.

Когда их повозка, тяжело вязнув в грязи, отъехала от дома, Салли превратилась в самого бдительного тюремщика, какого только можно было представить. Она каждые полчаса заходила ко мне, проверяя, не пытаюсь ли я встать, приносила на подносе чай с травами, легкий куриный бульон и тосты, уговаривая съесть хоть что-нибудь.

- Детонька, ну покушай же! - причитала она. - Тебе силы нужны, чтобы быстрее поправиться. И никаких тебе конюшен, пока доктор не разрешит!

Но тревога за Громобоя была сильнее любых запретов. Весь день я лежала, прислушиваясь к звукам ранчо, но все они тонули в шуме непрекращающегося дождя и завывании ветра. Мысли о коне, подвешенном в темноте конюшни, не давали мне покоя. Я представляла его взгляд, его дрожащие ноздри, его беспомощность. И ещё одна мысль, которую я весь день гнала от себя, словно назойливую муху: о письмах и о ребенке где-то там, за океаном. Это открытие лежало тяжелым камнем на сердце, и в голове постоянно крутился один и тот же вопрос, шепотком, почти неслышно, повторяемый снова и снова: “Что мне с этим делать?”

Когда наступила ночь, и даже Салли, наконец, успокоилась, я услышала тихие шаги в коридоре. Дверь моей комнаты скрипнула, и в темноте показалась высокая фигура Себастьяна. Он вошел бесшумно, словно тень, и сел на стул у кровати.

- Как ты себя чувствуешь, Эйлин? - спросил он тихо, его голос был мягким, почти убаюкивающим. - Боль сильная?

- Терпимо, - солгала я, потому что признаться в своей слабости сейчас было невыносимо. - Доктор Нойман сказал, что ничего серьезного. А как… как Громобой?

Себастьян на мгновение замолчал, словно подбирая слова. - Он держится. Конюхи сделали всё, что могли. Подвесы надёжные. Но ему… ему тяжело, Эйлин. Он привык быть свободным.

Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. Мне хотелось тут же сорваться с кровати и бежать к нему, утешить, погладить.

Себастьян оставался со мной еще некоторое время, мы говорили о конюшне, о делах на ранчо, о погоде. Он не пытался меня жалеть, но его присутствие было таким успокаивающим, таким надежным. Когда он ушел, я снова осталась наедине со своими мыслями.

Боль в колене нарастала с каждой минутой, но вместе с ней крепла и моя решимость. Я не могла оставить Громобоя одного. Он нуждался во мне так же сильно, как я нуждалась в нем. Доктор мог запрещать что и сколько угодно, но я должна была увидеть его.

Я медленно, осторожно сбросила одеяло, чувствуя, как ноет каждый мускул. Подтянула к себе теплый халат. Он показался мне непомерно тяжёлым. Одеться было настоящим испытанием. Я опиралась на мебель, на стену, медленно, по сантиметру, продвигаясь к двери. Колено протестовало, но я не обращала на это внимания.

В коридоре было темно и тихо. Лишь скрип половиц под моими осторожными шагами нарушал мертвую тишину ночи. Старалась ступать как можно тише, хромая и балансируя, чтобы не упасть.

Я прошла через заднюю дверь, ведущую на хозяйственный двор. Дождь поутих, но ветер все еще свистел, и