Кольцо с бирюзой - Грейс Тиффани

— Но это ничего не значит, — сказала она себе. — Какая беда, что он не может правильно написать свою фамилию! Главное — его фамилия Скиммиа!

Когда в назначенный день часы на башне Кампанила пробили три, Лоренцо еще не было. Джессика стояла на площади, нервничая, хотя ей было тепло в подбитом мехом плаще, который ей одолжила Нерисса. Она внимательно разглядывала одетых в темное деловых людей, и увешанных драгоценностями дам, и смеющихся галантных кавалеров в шелках красного и зеленого цветов. Лоренцо среди них не было. Она переминалась с ноги на ногу, избегая взглядов некоторых одиноких мужчин. Один из них, она была в этом уверена, подошел бы к ней, если бы она не поспешила перейти на другую сторону фонтана, едва он сделал шаг в ее направлении. — Господи милостивый, — подумала Джессика, — он принял меня за bona roba, куртизанку, как Нерисса!»

Было уже без двенадцати минут четыре, и девушка моргала, прогоняя слезы, когда почувствовала легкое похлопывание по плечу. Она обернулась и едва не кинулась в объятия Лоренцо, но потом передумала.

— Что с тобой случилось? — спросила она. — У меня так мало времени. Отец обедает не дома, но в восемь он уже вернется…

— Ах, уверен, он придет позже. Сегодня на Риальто бурный день. Я проходил мимо и видел, как он вонзал кинжал в бедного фермера, задержавшего выплату долга. — Лоренцо сделал выпад, будто у него в руке была шпага. — Только вместо кинжала он использует свой язык. Он у него острый! Его все боятся.

— Это не мог быть фермер, — сказала Джессика. — Отец дает взаймы только богатым купцам. Тем, которые, как он уверен, смогут заплатить даже в год плохого урожая.

— Давай прогуляемся. У нас еще много времени, я тебе говорю! Когда кошка из дома…

Джессика нахмурилась:

— Если отец говорит, что будет дома в восемь, значит, будет в восемь.

Но она позволила повести ее через площадь к каналу, мимо группы озабоченных членов городского совета, изучающих подточенные водой опоры моста, и через мост к узким улицам по другую сторону.

— По дороге сюда я слышал чудесную музыку, дорогая Джессика! — болтал Лоренцо. — Раздавалась она из окон дома рядом с Дворцом дожей. Лютни и гобои, как жаворонки и соловьи! Вот я и остановился послушать. — Он стал напевать без слов, как бы дергая пальцами струны невидимой лютни. — Кто знает, сколько я там простоял?

— Я знаю, — буркнула Джессика, хотя она уже и не сердилась по-настоящему: он пришел, он на крючке. — Сорок восемь минут ты потратил, прогуливаясь по мосту Риальто, следя за моим отцом. Купить тебе часы?

— Только очень красивые. Золотые, с бриллиантами вокруг циферблата. У тебя или у твоего отца достаточно дукатов. Но не стоит. Я их только потеряю, прекрасная язычница! — Они вышли на узкую улочку, и он увлек ее в тень стены дома. Джессика ответила на его поцелуй, но, когда он начал задирать ей юбку, остановила его.

— Хватит, любимый! — прошептала она.

— Не хватит, — сказал он, крепче сжимая ее бедро, но все-таки отпустил. — Хватит, красавица, но только сейчас.

Из дома вышла служанка и закричала на них. Они пошли к Большому каналу. Лоренцо нанял гондолу, и Джессика открыла свой кошелек, чтобы заплатить гребцу.

Они лежали рядом на корме, почти скрытые от посторонних глаз, и гондольер вез их по все расширяющимся улицам-каналам. Они проплывали мимо маленьких суденышек и красивых гондол, а однажды проплыли мимо великолепного судна, где за наполовину задернутыми занавесками Джессика разглядела одного из членов Совета Десяти, его везли из одного важного места в другое. Он деловито хмурился под своей красной шапочкой, которая торчала у него на макушке, подчеркивая его высокое положение. Джессика вздохнула при мысли о его сыновьях, которые, наверное, обручены уже с девицами-христианками.

Через некоторое время они приплыли в восточную гавань, откуда высокие купеческие корабли отправлялись в залив, потом на юг и, наконец, на восток в Турцию или Индию или на запад в Марсель, Амстердам, Гамбург или Антверпен. Гондольер вел гондолу вдоль берега, а они с Лоренцо рассматривали все, прижимаясь друг к другу, чтобы защититься от холодного ветра. Джессика смотрела на горизонт, где парусник набирал скорость, а потом, как на крыльях, вылетел в открытое море. Затем она внимательнее присмотрелась к потным черным рабам в порту, которые загружали тюки и коробки в чрева огромных деревянных судов. Она вспомнила острое замечание отца о рабовладельцах-христианах и, нахмурившись, похлопала себя по лбу, как бы стараясь изгнать его голос из памяти.

Лоренцо показал на симпатичное судно с надписью на носу «Эндрю» и сказал:

— Оно принадлежит моему большому другу — торговцу индийскими специями. Я не видел его уже несколько недель. Я задолжал ему двести дукатов. — Он сел немного пониже и выглянул за борт.

— Я без труда могла бы заплатить твой долг, — насмешливо проговорила Джессика.

— Хорошо, — послышался голос Лоренцо из-под одеяла. — Кажется, я видел его на набережной, с братом. — Он протянул руку и схватил ее за коленку. — Иди сюда.

— Нет. Ты что, хочешь опозорить меня перед всем светом?

— Я буду позорить тебя под одеялом.

Она показала пальцем на солнце, хотя и знала, что он не увидит ее пальца.

— Уже шесть, Лоренцо! Мы рискуем. — Она наклонилась, стянула шерстяное покрывало с его смеющегося лица и поцеловала его. — И ты знаешь, что вовсе не собираешься позорить меня.

Гребец повел лодку назад в сеть каналов. Он греб, напевая песню без слов. Лоренцо встал и тоже начал петь. У него был красивый тенор, и Джессика слушала его с удовольствием, пока он не стал петь слишком громко, его голос отдавался эхом в близких стенах Сан-Джакомо дель Орио. Она велела ему замолчать.

— Ах, Джессика, — ласково проговорил Лоренцо. — Выходи за меня замуж, и мое положение изменится к лучшему. Я понял это в тот день, когда встретился с тобой взглядом на Риальто, где ты сидела позади отца, под твоей желтой шляпой, считала его монеты, нахмурив бровки и тихо шевеля губами. Очаровательные губки! — Он поцеловал кончики своих пальцев, выражая восторг, и обнял ее.

— Судя по солнцу, уже почти семь, — заметила она, отстраняясь от него. — Меньше чем через четверть часа зазвонит колокол на Кампаниле.

— Я знаю, прекрасная язычница, я знаю.

— Прекрасная язычница. Я хочу быть одной из тех двоих.

Лоренцо налил вина из меха себе в рот и предложил ей.

— Каких двоих?

— В Талмуде говорится, что двое из шестисот тысяч евреев перестанут быть иудеями.

— Что за образованный человек! — заметил Лоренцо, насмешливо подражая испанскому акценту, что напомнило ей на мгновение выходки Ланселота. — И как считает! С твоим умением считать почему ты сейчас не помогаешь своему отцу на Риальто?

— Сам знаешь, почему! Он не хочет, чтобы мужчины вроде тебя смотрели на мои губы.