Забудьте слово страсть - Сандра Мэй

— А что ты так перепугалась? У меня есть что-то, чего нет у других мужчин? Или чего-то недостает?

Ты прекрасен! — хотелось закричать ей. Ты — совершенство, ты единственный, кого я хочу…

— Я пойду…

— Не-ет, сначала расскажи, что тебя так смутило. Ты же видела раньше раздетых мужчин? Одна моя знакомая говаривала: видела голым одного мужчину — видела всех.

— Филип…

— Даже удачно вышло, не находишь? Теперь ты запросто сможешь назвать мои особые приметы. Шрам в паху, например…

И, конечно, она туда и посмотрела! Шрам, кстати, действительно был. Крестообразный.

Филип шагнул вперед. Его руки легли на бедра Шарлотты. Голос стал глуше и нежнее.

— Давеча перед ужином одна надменная аристократка кое-что сказала мне, прижимаясь к моей груди. Скажу честно, я был потрясен. Потрясен настолько, что не сразу нашел, что ответить, а потом было уже поздно. Сейчас моя очередь ошарашить аристократку. Ты прекрасна, девочка Шарлотта.

— Филип…

— Ты обворожительна. А еще — еще ты трогательна и беззащитна, ты отважна и честна, ты внушаешь уважение и любовь. Но все это меркнет перед тем фактом, что я хочу тебя, Шарлотта. Я никогда еще не чувствовал себя таким счастливым, как в эти странные дни нашего странного брака. И знай: если ты сейчас скажешь, чтобы я отвалил, я отвалю. Но если ты не скажешь это немедленно, то через минуту будет уже поздно.

Шарлотта медленно, точно во сне, положила ладони на широкую крепкую грудь Филипа. Подняла пылающее лицо. Посмотрела в горячие темные глаза.

— Я уже сказала, вождь. Я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты отваливал…

Все любовники каким-то образом оказываются в постели впервые. Первый этот путь всегда бестолков и неловок. Филип и Шарлотта не стали исключением.

Они посшибали все встреченные на пути стулья, они чудом не свалились в камин, когда Филип наступил Шарлотте на ногу, они разбросали одежду Шарлотты вдоль всего пройденного до кровати маршрута — и все это время они непрерывно целовались. Да, самое странное, что кровать все это время была у них буквально под боком.

Они задыхались от ощущения вечности, навалившейся на них. Время убыстрило свой бег, потом остановилось вовсе, а затем свернулось в тугую серебряную спираль и улетело в небеса, оказавшиеся странно близкими.

Сердца бились со скоростью, не подвластной измерению. Это больше не было сокращением мышц, это было ровным гулом в груди, в висках, на губах — сердца стали чем-то единым — и иным.

И кровь превратилась сначала в обжигающе-холодное шампанское, а потом — в раскаленную лаву, выжигающую тела изнутри. Выжженные и легкие, они взлетели туда, в распахнувшиеся небеса, и понеслись в вихре под названием Страсть…

Она ничего не знала и не умела, оказывается. Она помнила про любовь, что это ритмичные вздохи, ненатуральные стоны и бодрые физические упражнения.

Это — не любовь.

И даже не секс.

Хорошо, что ей почти нечего было вспоминать.

Настоящая Шарлотта выплеснулась наружу шампанским и лавой, нежными прикосновениями и страстными объятиями, смелостью опытной куртизанки и пугливостью утреннего цветка…

Настоящая Шарлотта растворилась в дыхании мужчины, стала с ним единым целым, сплавилась кожей, кровью, золотом в жилах, единственными словами, имеющими значение для женщины…

Люблю. Твоя…

Он много их знал. Разных — симпатичных, красавиц, хорошеньких, милых, опытных… Даже профессионалок, пожалуй. И хорошо, что он знал только их. Потому что они тоже не имели никакого отношения к любви. Разве только к сексу…

Когда говорят «опытный любовник» — говорят ерунду. Опытным может быть слесарь. Дантист. Электрик. Но никакой опыт не поможет тому, кто впервые — после сотни женщин — испытывает вдруг удивительное и ни на что не похожее ощущение…

… когда кожа нежна как шелк, холодна как ручей, жжет как огонь, раздирает в клочья твое тело, и ты смеешься от счастья и благодарности за эти муки…

… когда целуешь и понимаешь, что раньше не жил, потому что жить — это дышать и пить, а ты только сейчас пьешь ее дыхание и не можешь напиться им, да это и невозможно. Напьешься — умрешь…

… и взлетишь в бесконечность темноты, где глазам больно от золота еще не родившихся солнц, где тьма бархатистая на ощупь, где вечность можно потрогать рукой, просто некогда это делать, руки заняты другим, совсем другим, и глаз не нужно, чтобы понять: эта грудь идеальна и создана Господом именно для твоей ладони.

И когда Высшие думали, как сделать розу царицей цветов, то вспоминали женщину, уставшую от любви и раскинувшуюся на груди своего мужчины — и зацелованные соски стали бутонами, а кровь на искусанных и улыбающихся губах — лепестками…

Он ласкает сейчас тело своей первой женщины, ибо первая — та, которую любишь. Он еще в силах удивляться и восхищаться — как тонка эта талия, как ненасытны эти губы, как шелковиста и нежна кожа, как сильны стройные ножки, сомкнувшиеся у него на спине…

Не разомкнуть счастливых рук. Не прервать поцелуя, растворившегося в гордой улыбке.

И перед полетом в бесконечность повторить два самых главных мужских слова.

Люблю. Моя…

Шарлотта совсем ничего не боялась и не стеснялась. И у нее как-то все очень правильно и хорошо получилось — и в первый раз, и… потом тоже.

Она вообще мало что помнила из материального, так сказать, мира, а вот очень хорошо — глаза Филипа, карие, теплые, распахнутые, сияющие, счастливые и немножко испуганные.

Он все время за нее боялся — это было так здорово, что она засмеялась, уткнувшись носом в его плечо. Гладкое, мускулистое плечо, нормальное, не накачанное. Он вообще был очень… обычный.

Но разве ОБЫЧНЫЙ сумеет так нежно коснуться твоих губ, так обнять, так уверенно и легко провести тебя по дорожке, ведущей прямо в небо, а потом вернуться с тобой вместе на грешную землю и засмеяться в ответ на твой смех…

Потом они отправились в душ вместе, и все это едва не кончилось травмами, ибо было скользко и бурно, рискованно и разнузданно.

Филип умирал от счастья, пожирая глазами это безупречное тело, принадлежавшее отныне только ему одному.

Он даже не думал о ней, как о БУДУЩЕЙ жене — Шарлотта не зря уже стала его законной женой. Все было сделано чертовски правильно, в этом больше нет сомнений.

Струйки воды стекали по перламутровой коже, и загорались от прикосновений его пальцев соски, и выгибалась изящная спина, и стоны — все громче и громче — вырывались из горла, и Шарлотта зажмуривалась, запрокидывая голову, а потом распахивала свои немыслимые сине-зеленые лучистые очи и смотрела на Филипа взглядом, исполненным такого обожания, что он немедленно воспарял в небеса…