Чаша любви - Татьяна Ковалева

Песня в таком духе могла бы продолжаться бесконечно, как бесконечно тянется песнь бедуина, пересекающего Сахару… Жует жвачку верблюд, плещется вода во фляжке… Нет, не во фляжке. Я не сразу освобождаюсь от этого наваждения. Сквозь плеск воды я слышу звонок телефона.

— Тетя! Телефон! — кричу я.

Но телефон все не умолкает.

Видно, тетушки нет дома.

Выбегаю в чем есть в прихожую, оставляя после себя мокрые следы тридцать шестого размера. Ничего ножка! Не маленькая. Но и не большая.

Поднимаю трубку. Это Саша. Он говорит, что заедет за мной в шесть. Какой он умница! Он предсказуем. На него можно опереться в жизни…

Так я думаю и гляжу на себя в зеркало.

Саша прощается, я кладу трубку. Но уж в ванную возвращаться не спешу. Вижу себя в полный рост. Я впервые вижу себя, обнаженную, в полный рост. Поражаюсь этому факту: «Какая я дикая!» Почему раньше мне не пришла в голову такая простая мысль — посмотреть на себя…

А ведь есть на что посмотреть.

Я поворачиваюсь одним боком, другим. Провожу рукой от бедра выше, глажу живот, чуть приподнимаю рукой грудь и разглядываю сосок, губки вытягиваются в голливудской улыбке — слегка приоткрыв зубки.

«Весьма недурна! — оцениваю я, хотя настроена критически. — Прямо невеста! А слово-то какое! Не-вес-та… Даже замирает сердце! Не-вес-та… Для него — для Саши. Только для него! О Господи! А если бы я его не встретила… то есть не вывалилась бы на него?»

Тут резко звонит телефон, от чего я вздрагиваю.

«Видно, Саша забыл еще что-то сказать».

Поднимаю трубку, искоса смотрясь в зеркало, еще по инерции любуясь своей наготой:

— Да, Саша!..

— Саша? Какой Саша?!

«Это Константин».

У меня от неожиданности обмирает сердце.

Константин несколько секунд молчит. Соображает. Потом восклицает чуть не радостно, но я понимаю, что это отнюдь не радость, а предел возмущения:

— Ах, Саша?!. Теперь я понимаю, почему меня вышвырнули! Это значит — за ненадобностью.

Я вздыхаю:

— Ты себя послушай, Константин! Что ты говоришь! Никто тебя не вышвыривал. Ты сам ушел и притом хлопнул дверью. Дважды.

— Вышвырнули, вышвырнули! — настаивает Константин; он даже, кажется, получает удовольствие от собственного унижения; он смакует унижение. — Несколько лет ходил — все нормально было. Цветочки принимали, разговаривали, чаи распивали, едали торты… А как появился какой-то Саша, так меня тут же и вышвырнули. Выбросили стоптанные туфли за ненадобностью. Разве это по-человечески? — он делает паузу и обиженно дышит в трубку. — Коли не пришелся ко двору, так бы сразу и говорили — в самом начале. А то придерживали на всякий случай: если лучше не найдем, так хоть с Константином останемся. И вдруг какой-то Саша выискался! И меня, Константина, — побоку? Поманил крылышками журавль в небе. Просчитаешься, дорогуша, пожалеешь. Улетит журавль. А синица не вернется…

Пыл его несколько угас.

— Какое расточительство! — удрученно говорю я.

— Что за расточительство? — взвизгивает Константин.

— Слишком много слов…

— И вот еще дурацкая манера! — напирает он. — Говорить непонятно. Думаешь, это литературно? Говорить надо ясно. Без загадок и крючков. Чтобы было понятно самой пустоголовой хозяйке…

— Домохозяйке, — подсказываю я.

— Вот именно!

Я не выдерживаю, мне становится слишком прохладно — торчать столько времени в прихожей нагишом:

— Послушай меня, Константин! Твоя беда в том, что ты не любишь людей. И вообще! Ты уехал в Вышний Волочок. Все. Тебя нет в Питере.

— Я еще не уехал! — вставляет он. — Но уже на грани! Я уеду, и ты будешь жалеть. Попомни мои слова. Ты будешь звать меня, искать; ты будешь утирать слезы. Но уйдет твой поезд… И останется только дым…

Я не могу ругаться с ним. Я вообще ни с кем не могу ругаться. Я от природы неругливый человек. Поэтому тихо кладу трубку на рычаги и возвращаюсь в ванную.

Но у меня после этого разговора еще долго звенит в ушах. Я забыла, что напевала несколько минут назад.

День мой проходит серенько. Возникают кое-какие мысли. Общего характера — ни к чему конкретному не привязанные. Знаю, что в будущем они могут мне пригодиться. Тогда я подхожу к Эрике и делюсь с ней этими мыслями. В день я делаю к Эрике несколько подходов.

Мы с ней опять подружки. Я не могу долго сидеть без дела. Это, наверное, мое спасение в жизни и это же — мое проклятие. Подбираю и третий листок для трилистника: в этом и моя независимость.

— Слышишь, Эрика! Хочешь быть независимой, стань творцом. И работай, работай…

Я опять выдала нечто гениальное. Обдумываю этот афоризм и открываю в нем глубокий смысл — значительно глубже, чем мне представлялось сначала.

Так коротаю время…

Саша точен, как часы. По радио прозвучали позывные «Маяка», под окном хлопнула дверца машины.

Через минуту я распахиваю дверь, и на меня обрушивается лавина роз. Гипербола, конечно. Просто Саша входит с таким большим букетом, что одна протискивается в дверь. Я в жизни не видела таких букетов. Саша скупил у какой-то цветочницы весь ее товар.

И тетушка, разумеется, тут как тут.

Тетушка безумно рада за меня… за нас. И в то же время близка к истерике. Тратить столько денег на цветы!.. Это ж сколько овсянки и перловки можно было купить!

Розы свежи, благоухающи, прохладны. На бутонах искрятся капельки воды.

Саша говорит, что в этом букете не хватает только одной розы — самой красивой, нежной, желанной — меня.

Понятное дело, он попадает прямо в сердце. Даже в два. Мне и тетушке (хотя тетушку в букет не зовет).

Мы заваливаем тетю цветами и уезжаем.

Саша так и сияет. Свежевыбрит, пострижен, наряден. Легкая летняя курточка стального цвета ему очень к лицу. Я смотрю на него; я слепну, будто смотрю на солнце…

Улицы, переулки, перекрестки мелькают за окном. Старинный красивый город. Но я его не вижу.

Я Сашу вижу.

Он смеется:

— Хороший знак! У нас «зеленая улица».

— Как «зеленая»?

— Ни на одном светофоре не остановились, — поясняет он. — Иногда случается так…

Я киваю. Помнится, мне хотелось знамений. «Зеленая улица» хорошее знамение. Но мне его недостаточно. Мне хотелось бы что-нибудь с небес, от Бога-Отца.

Наклоняюсь к стеклу, взглядываю на небо. Оно затянуто сегодня тучами. Там, наверху, сегодня не до меня. И даже не до Петербурга. Но нет! Вдруг вижу прореху меж туч. Все светлее-светлее прореха… В радостном предчувствии сильнее бьется мое сердце. Еще несколько секунд — и прорывается яркий солнечный луч. Он падает на город, на капот автомобиля и на меня, взволнованную…