Сердце зимы - Хелена Хейл

Я наконец обратила на Мартынова затуманенный взгляд.

– Женька просил передать, что в сарае, в старом сундуке, он спрятал банку с добром накопленным. Найди ее и используй с умом. Дед строго-настрого запретил использовать ее в деревне.

– Ладно… – прошептала я. – Спасибо вам, Андрей Андреевич.

– Брось, Агатка. Ты для меня как родная, так что не бойся обращаться, коль станет тяжело. Обещаешь?

– Конечно, – вымучила улыбку я.

Школа закончилась. Я сдала экзамены по пяти предметам, но не подавала документы на поступление, так как не собиралась уезжать от дедушки, а перевозить его из деревни в столицу было страшно. Да что там, мне страшно было даже в поле отлучиться, так плох он был последние месяцы. И вот после похорон стремительно приближался сентябрь – первый за долгие годы сентябрь без учебы и без дедушки.

С тех пор как уехал Виталик, я уже точно поняла, что ни за что не свяжу с ним свою жизнь, но и бросить, пока он служит, не могла. Он ведь как мог помогал мне. Безграничная свобода, которая открылась мне летом, вызывала отторжение и панику. Насте не удалось вывести меня из хандры, но она продолжала звонить мне через день после возвращения в Москву.

В августе я вспомнила про слова Мартыныча о банке. Да и пора было закрывать летний сезон и полностью разобраться в сараях и закутках дома. Еле нашла сундук, о котором говорил Мартыныч, – тот был завален древними бабушкиными и прабабушкиными верхними одежками, в которых, дед был уверен, что я буду ходить. Кому интересна шуба в деревне? Да мои животные осудили бы за такой хамский жест.

В общем, в сундуке том я нашла банку. Достала, взглянула на нее и расплакалась. Плакала так долго и громко, как не смогла даже на похоронах. Дед просто убил меня, и я просидела в обнимку с банкой пару часов, пока не начала напрягать коров своим воем. Банка была доверху заполнена крупными купюрами, а посередине была свернута записка:

«Агатка, дочка!

Если ты читаешь это, то помер я, а Мартыныч нет. Хе-хе. Шутки в сторону, сокровище мое. Не сердись на меня. Знаю, тебе очень больно, хотя вряд ли ты кому-то покажешь свою боль. Я жалею, что был не лучшим дедом. Жалею, что тебе пришлось тащить меня на себе. Так что знай – если я ушел из жизни, то с радостью, потому как освободил тебя. А ты ведь упрямая, Агатка, и никак не хотела свою жизнь строить.

Короче, доченька, скопил, сколько смог. И только попробуй потратить даже треть на деревенский дом! Продай его и найди лучшую жизнь! Не то найду я на том свете Прасковью Павловну и явлюсь тебе злым духом!

Крепись, мое золотко, о лучшей внучке я и мечтать не мог».

Чуть ниже приписано другой ручкой, будто недавно:

«P. S. Агатка, ну его, этого Виталика, ты знаешь, батек у него законченный тип. Найди себе хорошего мальчика. Вон, письмецо я видел от внука Титова, и то получше экземпляр. А этот Виталик… боюсь я за тебя, золотко. Ну все, бывай!»

Осенью Виталик вернулся и стал более ревнивым. Подозревал меня в том, что летом я крутила шашни с Даней, что он приезжал.

– Я похоронила деда. Этим летом мне не нужен был никто и ничто. Если ты мне не доверяешь, катись вон отсюда и оставь меня в покое, – сказала я тогда.

Виталя рассыпался в извинениях и зацеловал меня. А я надеялась, что он все же согласится оставить меня в покое, потому что чувствовала – он хочет, чтобы наши отношения приобрели еще более серьезный характер, а я к этому не готова. Виталя сказал, что ему выдали квартиру в Коммунарке, и предложил переехать вместе с ним. Я обещала подумать, а потому попросила его некоторое время дать мне пожить одной.

– Ты год была одна, мало, что ли? – спросил он.

Я проигнорировала этот выпад и стала думать над тем, что делать с деревенским домом. Слишком больно было в нем оставаться, но еще больнее – расставаться. Я продала скот, слезно распрощавшись с каждым животным, заранее собрала достаточно яиц и молока, чтобы сделать впрок масла и сметаны. Двух индюшек и пару куриц пришлось зарезать и заморозить мясо. Весь урожай ушел на консервы и заморозку. Я затарилась на несколько месяцев вперед, чтобы не жить впроголодь.

Потом обратилась к Мартынычу за помощью с продажей участка. Позвонила Насте и попросила завести мне аккаунт в социальной сети, чтобы я могла выставить на продажу поделки из эпоксидной смолы. Как она радовалась!

– Конечно, Агата! Но мне нужны фотографии. Ты сможешь их прислать?

– Я позову внука соседки, он сейчас гостит здесь с новым смартфоном. Вроде как немодно выкладывать фотографии с моей древней мыльницы, – ответила я, а потом вспомнила о подарке Аглаи. – Ой! У меня ж самой фотоаппарат есть! Пришлю. Цены я тебе тоже распишу.

– Я даже не знала, что ты занималась эпоксидной смолой! Тихушница! Ты ведь могла уже столько денег на продаже сделать! – кричала она в трубку.

– Я стеснялась, но сейчас пришло время, и мне нужны деньги.

– На что? – тут же спросила Настя.

Мы обе затихли.

– Подожди-ка, ты хочешь переехать?

– Пока не знаю, – вздохнула я.

– Господи, Агата! Я тебя очень-очень жду! Надеюсь, ты выберешь Москву! Как заживем… – мечтательно протянула Бозина. – Подожди, а Виталик?

Я рассказала ей все. И про ревность, и про выданную квартиру. Настя долго меня материла и велела уходить, начать новую жизнь, полную «совместных приключений». Фантазией Настя обладала богатой, оттого она и была всегда романтичной, сентиментальной натурой и уже представила, как мы покоряем столицу нашей страны, а после и соседние страны.

В декабре я договорилась о продаже участка за небольшую сумму, продала половину изделий, немного консервов и плодов, проверила свой личный счет, на котором также копились деньги с детства, и поняла, что мне хватает на однушку в Москве, пусть и на окраине, но в пределах МКАДа.

И вот я здесь. Вспоминать первые две недели жизни в большом городе страшно. Я до сих пор трясусь, спускаясь в метро, плохо сплю от грязного воздуха и шума. Квартира у меня хорошая, сорок четыре метра с большим балконом. Виталику я все выложила уже в день отъезда. Мы крупно поссорились, подрались, но вовремя появился Андрей Андреевич, который должен был помочь мне с коробками.

– Эй, Виталя, тебя, что ли, на машине переехать?! Ты чего тут руки