Больше чем блондинка - Кэтлин Флинн-Хью

– Сразу после Рождества! – уточнил Массимо.

– Но…

– Почему ты всегда говоришь «но»?

– Но мы не можем…

– Ну вот, опять!

Рассмеявшись, я посмотрела на Джесси Адамс. Отложив «Аллюр», она нетерпеливо покачивала длинной ножкой.

– Мне пора!

– Мой последний клиент в полшестого, – проговорил Массимо. – Увидимся в «Карлайле», ладно?

– Ладно, – пробормотала я, а сердце болезненно сжалось. Так всегда, когда Массимо делает или говорит что-то неожиданное. Куда он идет? Неужели встречается с кем-то еще?

– Нужно купить кое-что для поездки, – словно прочитав мои мысли, сказал он. – Ты что, уже забыла – мы в Париж едем!

Я тут же представила, как расстроятся Дорин и Мелоди, если не увидят меня на Рождество.

– Нет, не забыла, – тяжело вздохнув, сказала я.

Закончив тонирование Джесси Адамс, за которое не получила ни оплаты, ни чаевых, я занималась третьей по счету послеобеденной клиенткой, когда в салон влетела Клаудиа Джи.

– Милая! – Она расцеловала меня в обе щеки.

– Клаудиа, Массимо показал мне твой роскошный подарок, а я даже…

Дива небрежно махнула рукой.

– Какие мелочи! – фыркнула она. – В квартире почти нет мебели, а билеты Томми чуть ли не…

– Спасибо огромное! – перебила я. Боже, только бы не расплакаться! Джорджия, держи себя в руках! Наверное, все дело в ПМС, хотя я всегда отличалась эмоциональностью. Пора бы уже привыкнуть, что для таких, как Дива, поездки в Париж все равно что конфеты-ассорти: можно раздавать направо-налево.

– Ну, тогда сделаешь блики? – Клаудиа подняла длинную серебристо-черную прядь.

«Карлайл», семь часов вечера. Массимо, Патрик, Кэтрин и я пришли вовремя, а вот Жан-Люк опаздывал. Десять минут, пятнадцать, двадцать… Мы сидели на сиреневых виниловых пуфиках вокруг низенького стола, ели чипсы и ждали.

– Ты знаешь, что происходит? – спросил у Кэтрин бесстрашный Патрик. – Вернее, спросим так: ты ведь знаешь, что происходит?

– Конечно, – спокойно кивнула девушка.

Кэтрин обернула вокруг пальца длинную светлую прядь и медленно отпустила, перекинула одну длинную ножку через другую и пригубила «Беллини». Кажется, мы выделяемся на фоне остальных посетителей ресторана. Белая кость, голубая кровь, темно-голубые блейзеры, изящные платья для коктейля – они смотрели на нас как на нарушителей спокойствия.

– И? – не отступал Патрик. – В чем дело?

– Может, лучше спросишь самого Жан-Люка?

Патрик закатил глаза.

– Что такое? – разозлилась Кэтрин.

– Ничего…

За проведенные в Нью-Йорке годы (этой осенью будет девять) мой приятель научился жить в мире с самим собой и даже умудрился скопить немного денег. Обычно все свои сбережения геи спускают на одежду, и Патрик не исключение. В «Карлайл» он пришел в обтягивающих кожаных брюках, винтажной рубашке из тончайшего хлопка и полушубке из ягненка, который подарил себе на Рождество.

– Зачем Жан-Люк пригласил нас сюда? – озвучил терзавший всех вопрос Массимо. – Этот ресторан ведь… м-м-м… несколько иного уровня. А после вчерашней вечеринки нам всем лучше лечь пораньше.

– Может, «Карлайл» не твоего уровня, но мы с Жан-Люком часто здесь бываем, – гордо сказала Кэтрин. Переход из временной подружки в постоянную прошел как по маслу. Невероятно, но у моей бывшей подруги появился легкий французский акцент.

В тот момент вместе со свежим холодным ветром в ресторан ворвался Жан-Люк.

– Добрый вечер, добрый вечер! – пропел он, расстегивая пальто, и тут же повернулся к Кэтрин. – Я был в «Уотерфорде», кафель для ванны выбирал.

Ничего себе! В этом «Уотерфорде» один кран тысячу стоит!

– Простите, чуть-чуть опоздал, – быстро проговорил маэстро. Мы с Патриком переглянулись: ничего себе чуть-чуть! – Вижу, вы начали без меня! Червячка, так сказать, заморили! – Он щелкнул пальцами, подзывая официанта. Наверное, эта привычка сохранилась у него со времен жизни во Франции. Может, в парижском ресторане такое в порядке вещей, а в «Карлайле» явно не пройдет.

Официант, годящийся Жан-Люку в отцы, подошел к нему, бледный от негодования.

– Пожалуйста, повторите, – попросил он.

Боже, только бы больше пальцами не щелкал!

– А для меня – мартини с водкой «Абсолют» и оливками.

Интересно, что Кэтрин нашла в Жан-Люке? Неужели ей нравятся надменные напомаженные французы? С моей точки зрения, мужчина должен держаться естественно. Именно это привлекает меня в Массимо. А Жан-Люк – фальшивка до мозга костей; притворяется очень убедительно, но я вижу его насквозь. Я настоящая дочь Дорин Уоткинс, в людях разбираюсь, наверное, потому и прижилась в салоне.

Опустив подбородок на переплетенные пальцы, маэстро задумчиво оглядел собравшихся.

– Наверняка думаете, чего ради пожертвовали предрождественским вечером.

Мы молчали.

– Уверен, недоумеваете, почему я вас сюда пригласил.

Официант принес напитки, а перед Жан-Люком поставил мартини. Бокал полный, но наш маэстро поднес его ко рту, не проронив ни капли.

– Недоумеваете ведь? – не унимался он.

Никто, даже Кэтрин, не удостоил его ответом.

– Так и быть, скажу. – Наш шеф снова пригубил мартини.

Драматическая пауза. Где-то неподалеку пианист играл рождественские гимны. Мимо столика прошла молодая пара с грудным младенцем в переноске.

– Пора расширяться, – заявил маэстро, наверняка украдкой лаская стройные бедра Кэтрин. – Все ждал подходящего момента, и вот он пришел.

– Когда хочешь приступить? – тихо спросил Массимо.

– Незамедлительно! Для начала откроем еще один салон. Покрупнее, чем существующий.

Что значит «откроем»? В смысле «мы откроем»?

– А где будет этот салон? – поинтересовалась Кэтрин.

Ну зачем она спрашивает? Наверняка знает все ответы – их нашептал ей Жан-Люк, лежа в ванне от «Уотерфорд».

– Не все сразу, cherie! Так о чем я говорил? – Маэстро пригубил мартини. – Ах да, откроем еще один салон. Большой и представительный! Пред-ста-ви-тель-ный! – по слогам повторил Жан-Люк, щелкая пальцами. Краем глаза я заметила, с какой ненавистью смотрит на нас официант. – А потом сеть салонов поменьше, сначала в крупных городах, затем в провинции. Представьте, салоны «Жан-Люк» в каждом городе Америки! – Он развел руками, едва не опрокинув бокал с мартини. – «Жан-Люк-Гринвич»! «Жан-Люк-Скарсдейл»! «Жан-Люк-Майами»!