Игра в притворство - Оливия Хейл

Глаза Норы снова вспыхивают.

— Ладно. Это была ее мечта, и я делала это, чтобы сделать ее счастливой. Всё это. Прослушивания, диетолог, ринопластика, занятия с тренером по походке, по позированию. И какое-то время мне было приятно знать, что я делаю ее счастливой. Что я делаю счастливыми фотографов. Моего отца, моего брата. Все считали это таким правильным, что я могу сниматься для брендов, которыми владеет Valmont.

— Уверен, что так и было. — мои руки скрещены на груди, словно это может остановить напряжение моих мышц от гнева. Каждая сказанная ею вещь заставляет мою кровь нагреваться еще на градус. — Ринопластика?

— Как только мне исполнилось восемнадцать. — говорит Нора. Ее лицо спокойно, в отличие от меня. Как будто только я горю от гнева. — Она нашла хирурга, назначила время.

— Она что сделала?

— Чтобы подготовить меня к успеху, как она сказала. — Нора пожимает плечами. — Это было слишком давно.

— Тебе это никогда не было нужно.

Она слегка усмехается, но даже это делает вежливо. Напряженно.

— Верно. Спасибо.

— Тебе нравится это? Твоя работа?

— Моделью? Не совсем. Но мне нравилось работать с талантливыми дизайнерами и носить их вещи. Это многому меня научило. — по ее лицу расплывается искренняя улыбка. — Именно тогда я поняла, что хочу сама создавать коллекции. Карьера модели меня больше не привлекает.

— Ты хочешь заниматься дизайном.

— Да. — она встречает мой взгляд своим. — Даже если моя мать и Раф думают, что я отказываюсь от возможности, отклоняя предложения о съемках».

— Они тебе это говорили?

— Да. Неоднократно.

— Интересно, что твой терапевт говорит о твоей матери. И твоем отце, — мрачно говорю я. Образ гораздо более молодой Норы, зажатой между двумя спорящими титанами, испытывающей давление со всех сторон, вызывает красную пелену.

Они не спорили со мной.

Они спорили на меня.

— У нее тоже много мнений на этот счет, — говорит Нора. Она поднимает руки. — Разве нам не стоит снова потренироваться?

— Стоит ли нам? — спрашиваю я ее. — Чего ты хочешь, Нора? Это твой список вещей для практики, и до сих пор это я решал, когда проводить уроки самообороны. Этого не было в твоем списке.

— Нет, полагаю, не было, — медленно говорит она. — Но мне нравится идея защитить себя. Если сталкер когда-нибудь… Ну. Не то чтобы я намекала, что твоя команда не великолепна.

— Ты можешь намекать, если захочешь. Я же говорил тебе, мое эго это выдержит.

Это заставляет ее немного рассмеяться.

— Я не совсем в этом уверена.

— Проверь меня, — говорю я. — Злись на меня, спорь со мной. Оставайся собой. Хорошо?

Она кивает, и маленькая улыбка изгибает ее полные губы. Губы, к которым я подбирался слишком близко слишком много раз, всё под предлогом помощи ей. Я мудак, думаю я. Но, по крайней мере, я могу помочь ей попрактиковаться в том, чтобы постоять за себя и быть честной.

Чертовская трагедия, что кто-либо вообще заставлял ее чувствовать, что она не может.

Глава 17

ВЕСТ

На следующий день я жду у парадной двери, когда она возвращается домой.

Я провёл почти целых шесть часов на удалённых совещаниях, обсуждая последнее расширение Cal Steel, и видя ее, это все становится не важным. Прогоняет головную боль, что стучала у меня в висках.

Она выходит из машины с двумя большими сумками, в паре солнцезащитных очков на голове и с приоткрытыми губами.

— Вест?

— Добро пожаловать домой.

— Ты ждёшь меня?

— Да.

Она поднимает одну из сумок и бросает на меня ещё один любопытный взгляд.

— Ты здесь не для того, чтобы отчитать меня, ведь так?

— И с чего ты это взяла?

— Потому что я покинула Фэйрхейвен.

— Ты имеешь на это право. — она взяла с собой охрану, и, несмотря на то, что она может так думать, я не её тюремщик. И никогда не собирался им быть. Я открываю для неё дверь. — Я на тебя не зол. Но мы можем притвориться, что это не так, если хочешь.

Её губы приоткрываются.

— Ты имеешь в виду…

— Потренироваться спорить. У тебя не было особых проблем противостоять мне в прошлом, так что для тебя это не должно быть слишком сложно.

— Это другое. Ты другой. — она замирает в дверном проёме моего дома, а затем её плечи распрямляются. — Хорошо. Отчитай меня.

Решимость в её голосе заставляет мои губы дёрнуться. Но я не позволяю ни капли этого веселья просочиться в мой тон.

— Где ты была?

— На улице, — говорит она. Она ставит свои сумки на шахматный мраморный пол. — Я взяла охрану. Амос и Мигель. Я даже остановилась, чтобы купить нам всем буррито между делами. Я была в двух магазинах тканей, одном книжном и кофейне. Я следила, чтобы охрана была в нескольких футах всё время. — она поворачивается ко мне, упирая руки в бока. — Вы довольны, мой бесстрашный лидер?

Мои губы изгибаются.

— Это преувеличение, тебе не кажется?

— Ты прав. Деспот. Диктатор. — она делает шаг вперёд, и её улыбка превращается во что-то сладкое. — Так лучше?

— Ты прекрасно справляешься, — говорю я ей. — И кто сказал, что тебе разрешено выходить?

— Я сама. Ты не устанавливаешь мой распорядок. Я следовала каждому правилу.

Она хватает одну из больших сумок, набитых тканью. Я забираю её у неё и перекладываю в дальнюю руку, чтобы она не могла выхватить обратно.

— Кормить твою охрану — не часть нашей сделки.

Она закатывает глаза.

— Это смехотворно.

— Нет. Это практично. Ты знаешь, есть ли у них аллергии? Что, если у Амоса тяжёлая непереносимость глютена, и твоя доброта выведет его из строя на три часа? Кто тогда будет тебя охранять?

Я прохожу мимо неё, чтобы взять сумку с книгами. Она намного тяжелее той, что набита тканью.

— Куда ты это несёшь?

Я направляюсь к лестнице.

— В твою рабочую комнату.

— У Амоса нет непереносимости глютена.

Я смотрю через её плечо.

— С чего ты это взяла?

— Потому что он ел хлеб. И он был способен выполнять свои очень скучные обязанности — идти в пяти футах позади меня — без того, чтобы свалиться от боли. Я спросила, чего они хотят, и он сказал, что любит одно место внизу по улице. — она следует за мной наверх, её каблуки цокают по дереву. — Почему мне не должно быть разрешено купить обед для моей охраны? Это смехотворно.

— Они не твои игрушки.

— Я не обращаюсь с ними как с таковыми. Поэтому я и накормила их!

— И не твои питомцы тоже.

Раздражение в моём голосе не полностью поддельное. Амос —