Золотые рельсы - Эрин Боумен

Вон хмурится. Должно быть, она не ожидала такого ответа. Я понимаю, что нужно опасаться такого человека, как я, но не собираюсь причинять ей боль ни сейчас, ни потом. Есть черта, которую я никогда не переступлю, иначе закончу как Босс и его парни.

Похоже, Вон не поверила ничему из того, что я ей говорил. Может, лучше попробовать по-другому — не говорить ей ничего, а подождать, пока она сама все поймет.

— Я иду туда, — я киваю на конюшню. — Хорошо?

Она кивает.

— Ты можешь привести третью лошадь.

Она смотрит на свою гнедую, которая привязана сзади к фургону.

— Или иди за мной с пистолетом. Я не против.

Она стоит там, пока я веду лошадей мимо, и смотрит на меня так, словно я скинул одежду и голый пляшу на снегу.

Глава двадцать четвертая

Шарлотта

Несмотря на все обещания Малыша Роуза и на то, что он ведет себя так, словно не желает мне зла, мне не слишком приятно оставаться с ним наедине.

Но у меня нет выбора, и я помогаю с животными. Я пытаюсь загнать в хлев свиней, но они и не думают подчиняться. Им больше нравится валяться в грязи, и, поскользнувшись в мерзлой жиже в своих огромных ботинках, я оставляю их в покое и направляюсь к фургону. Если я займусь гнедой, мне придется подойти к Малышу, но еще есть куры. Я вытаскиваю три ящика с ними из фургона, несу в курятник и выпускаю. Куры квохчут и взъерошивают перья. Кэти, видимо, намеревается собирать яйца, но несколько птиц наверняка пойдут в еду, если она задержится в этих горах надолго. Я надеюсь, что к этому времени меня здесь уже не будет. Я и так потеряла слишком много времени из-за хитрости Кэти и теперь думаю, почему бы не предложить Малышу Роуза помочь нашей семье освободиться от власти дяди Джеральда.

Я беру пистолет, который оставила на столбе ограды. Им пользовались для чудовищных вещей, и держать его в руках неприятно, но пока мне не удалось выкроить минутку и попросить Кэти вернуть отцовский кольт, а приближаться к Малышу безоружной я опасаюсь.

Я нахожу его в конюшне, он ведет соловую в стойло.

— Что это с тобой приключилось? — он смотрит на мое перепачканное платье.

— Упала.

Он поднимает брови, его губы не складываются в улыбку, но я вижу по глазам, что ему смешно.

— Пыталась загнать свиней в сарай, — объясняю я, словно мне не наплевать, что он там себе думает.

— Их не надо пока запирать, пусть себе в грязи купаются.

— Пускай. Они все еще… Да бог с ними, у меня есть предложение.

— Меня это не интересует. — Он поворачивается к лошади.

— Ноя еще ничего не сказала!

— Неважно. Я не стану этим заниматься. — Он берет в руку щетку и начинает чистить лошадь.

— Могу я, по крайней мере, сказать, о чем идет речь?

— Говори, если не жаль времени.

— Хорошо. Мой дядя — злой и бесчестный человек, и нам с матерью не будет никакой жизни, пока он нас контролирует.

— Любые, даже самые красивые слова в мире не сделают этот поступок менее злодейским, — он уверенно проводит щеткой по лошадиной шкуре.

— Что же в нем злодейского? Мне просто надо, чтобы кто-то его припугнул как следует, убедил изменить намерения и сказал, что иначе последствия будут катастрофическими.

— И, если он не послушает, каковы же будут последствия? Пуля в висок? — Он оглядывается на меня через плечо. — Признай, тебя бы вполне устроило, если бы кто-то убил твоего дядюшку.

— Неправда! Я просто хочу…

Он смотрит так снисходительно, что слова застревают у меня в горле.

Я скрещиваю руки на груди.

— Так ты возьмешься за это дело или нет?

— Чтобы ты выдала меня шерифу еще до того, как остынет тело? Нет уж, благодарю.

— Я тебя не выдам.

— Как скажешь, Вон.

И я слышу: «Ты не умеешь лгать, Вон».

Малыш продолжает чистить щеткой бока лошади, ловко и умело, даже красиво. Потом он набрасывает на спину лошади одеяло, называя ее «девочкой», и ласково проводит рукой по холке. Он словно забыл о моем присутствии.

— Послушай, ты же Малыш Роуза. Почему ты не возьмешься за это? Я заплачу, когда дело будет сделано.

— Я не собираюсь делать это для тебя ни за деньги, ни даром.

— Что же ты намерен, поселиться здесь навечно? Думаешь, Кэти тебе выделит комнату, когда родится ребенок и вернется ее муж? От прошлого не убежишь. Помоги мне, а я расскажу твою историю, и на всей Территории узнают, как ты изменился.

Он оборачивается.

— Если моим собственным словам нет веры, почему ты решила, что поверят тебе?

— Ну, во-первых, я не преступник. Во-вторых, я репортер «Утреннего курьера».

— Тогда в дилижансе ты сказала, что только хочешь им стать.

— Да, я еще не напечатала по-настоящему большой статьи. — Так оно и есть. — Но твоя история может ей стать.

— Верно, — хмыкает он презрительно. — Ведь любое печатное слово — святая истина. И то, что обо мне напечатали несколько лет назад и до сих пор пересказывают, может отменить одна-единственная статья.

Я вижу сомнение в его глазах, но и надежду, что это и вправду возможно — стереть его историю, словно мел с грифельной доски, и дать ему новую жизнь.

— Так ты правда пишешь в газету? — Рукава у него закатаны до локтей, и я различаю шрам у него на руке. Если все, что он рассказал, так и было, он и впрямь попал в передрягу. Но ведь Малыш делал ужасные вещи, чтобы спастись, обезопасить себя, так что и я могу чуть приврать с той же целью. Спасти свою мать, обезопасить наше будущее…

— Да, — говорю я, пока хватает смелости. — Я пишу в газету.

Молчание.

— Дай мне подумать, — говорит он наконец.

У меня нет лишнего времени, но нельзя торопить события.

Отец говорил, что человек не может вести два боя одновременно. И хотя я мечтаю увидеть, как всю банду Роуза повесят за их преступления, дядя меня волнует больше. Я переживу, что Малыш Роуза ускачет и скроется за горизонтом, если он примет мое предложение. Какие бы грехи на нем ни висели, я верю, когда он творит, что хочет начать все сначала.

Если я напишу о нем когда-нибудь, я уж точно не стану живописать его героем. Но