Золотые рельсы - Эрин Боумен

* * *

Какой длинный и бессмысленный день!

Я помогаю Кэти закончить уборку, затем мы проводим инвентаризацию погреба, и Матт крутится под нашими ногами, пока идет разбор банок. Запасов Кэти вполне хватит на благополучную зимовку.

Здесь, в горах, тени ложатся раньше, чем я привыкла. Когда солнце заходит, Кэти моет в раковине картошку и передает мне. Я режу ее на четвертинки и бросаю в кипящую воду, стараясь не обращать внимания на боль в стертых ботинками пятках.

— Я хочу обратно свой пистолет, — говорю я, добавляя в горшок очередную картофелину. — Кольт, который был у Малыша.

— Так он твой? Великоват для такой миниатюрной леди. — Она хитро улыбается, словно это не так уж плохо.

— Это кольт моего отца.

Она кивает, словно понимает, хотя откуда ей. Она тоже потеряла отца, но это было много лет назад и внезапно. Она не смотрела на его долгие страдания, на то, как энергичный и деятельный человек превращается в смертельно больного, прикованного к постели. Влажный лоб, набрякшие веки, платок, пропитанный кровью, который он все время держал в руке… К концу он не походил на самого себя. Мой отец умер задолго до того, как испустил последний вздох, вот что было тяжелее всего.

Может, стоит рассказать ей об этом. Я никому этого не говорила, и, наверное, неплохо было бы наконец выпустить эти слова наружу, чтобы они больше не отравляли меня изнутри. Но когда я поднимаю голову, чтобы начать, Кэти исчезает в спальне.

Она возвращается с отцовским пистолетом и кладет его на стол. Видя его, я испытываю чувство радости и сожаления одновременно. Я радуюсь — мне удалось вернуть что-то, связанное с памятью об отце, и грущу, ведь так много дорогих для мне вещей пришлось оставить в гостинице в Викенберге.

— Меняемся? — я кладу на стол пистолет, который подобрала на полу ее дома в Прескотте.

— Оставь себе. У меня есть пара кольтов, но и их я уже несколько месяцев не могу носить нормально.

Ей не застегнуть портупею на животе, а если и получится, пистолеты будут слишком низко, чтобы успеть выхватить их вовремя. Однако почти все это время Кэти не расставалась с ружьем. Во время поездки оно лежало рядом с ней на козлах. Вот и сейчас она не стала вешать его над дверью, а оставила рядом, прислонив к столу.

— Сколько еще ждать? — спрашиваю я, кивая на ее живот.

— По словам повитухи, около недели, надеюсь, ни днем дольше. Видит Господь, я жду не дождусь.

— Мама рассказывала, что расплакалась от радости, когда впервые после моего рождения взглянула вниз и увидела свои ноги.

Кэти шумно хохочет. Это самый грубый и неподобающий для леди смех, который я когда-либо слышала, но ее это ничуть не смущает. И мне хочется жить так же свободно, как она, не улыбаться, а громко хохотать, запрокинув голову.

— Что будешь делать, если твой муж не вернется до рождения ребенка?

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь нет повитух.

— Женщинам часто случалось производить на свет детей прямо в фургонах, мчащихся по прерии. А я точно смогу сделать это в удобной кровати даже без посторонней помощи. — Ее уверенность вызывает симпатию. Я не хочу вспоминать истории, которые рассказывала мама, когда из-за осложнений погибали и мать и ребенок. — К тому же о чем мне беспокоиться? У меня теперь есть две лишние пары рук.

Я замираю.

— Но я не повитуха. Другое дело моя мать, и я кое-чему от нее научилась, но недостаточно, чтобы оказаться действительно полезной.

— Ты боишься крови?

— Не во время родов. Меня беспокоит, что могут возникнуть сложности и я не буду знать, как поступить в этом случае.

— Риз будет помогать тебе.

— Он тоже не знает. К тому же как ты можешь ему доверять?

— Я никому не доверяю кроме Джесси, по крайней мере, полностью.

— Тогда почему ты доверяешь ему хотя бы частично?

— Шарлотта, не бывает людей абсолютно плохих или хороших. Люди не так устроены. Послушай меня и поверь, Риз Мерфи такой же, как все.

Еще вчера ночью она заявляла, что бандит Роуза — это бандит Роуза и что мне следует сдать его властям после того, как он как следует припугнет дядю. Как может в человеке, по которому плачет тюрьма, сочетаться и плохое, и хорошее? Должно быть, я выгляжу озадаченной, потому что Кэти добавляет:

— В начале этой неделе он сбежал из банды. Он только вчера застрелил двоих бывших товарищей.

Я чувствую раздражение из-за того, что она его защищает.

— А предыдущие три года чем он занимался? Где же были его принципы?

— Можешь спросить у меня, — раздается в дверях голос Малыша.

Не знаю, как он появился так бесшумно, но он все слышал.

— Давай, спрашивай.

Я возвращаюсь к работе. Внимательно глядя на нож, режу картофелину пополам, затем еще пополам.

— Да, я так и думал, — произносит Малыш и идет к мойке, чтобы умыться.

* * *

Еще до того, как Кэти завела речь о ночлеге, я говорю, что буду спать в комнате с ней.

— Я с ним вдвоем не останусь, — заявляю я, словно Малыша нет с нами, хотя он сидит по другую сторону стола. Сытый, лицо и руки чисто вымыты, он выглядит как вполне приличный человек. Шляпа, завязанная на шее, висит на спине. Если смотреть выше подбородка — губы в трещинах, загорелый нос в веснушках, светлые волосы завиваются за ушами — трудно узнать в нем того парня с поезда. Но на нем все та же грязная голубая рубашка и куртка, которой я укрывалась ночью в дилижансе.

— Спасибо за обед. Я бы, пожалуй, вздремнул чуток. — Встав из-за стола, он оставляет на нем нож и револьвер.

Когда за Малышом закрывается дверь во вторую спальню, я говорю Кэти:

— Надо запереть его там на ночь.

— Если бы он хотел убить нас, он бы уже сделал это. К тому же он оставил оружие. — Она отправляет картофелину в рот и указывает вилкой на пистолет.

— Но это не значит… А что, если…

— Боже правый, Шарлотта, я же сказала, что не считаю его закоренелым злодеем, но, если окажется, что он лжет, я сама всажу ему пулю между глаз.

Глава двадцать