Буря - Зина Кузнецова

8

Почему-то последний школьный год принято считать самым милым, приятным и незабываемым. Но май выпускного класса выдался необыкновенно тяжелым.

Смех перерастал в панику. Экзамены поглотили все наши мысли.

Все словно стало горящим адом. И даже спокойная, рассудительная Света иногда плакала, волнуясь из-за экзаменов.

Неловкость и нелепость на репетициях с Марком сменялись бесконечными часами учебы и долгими ночами, когда я не спала, а все думала, думала, думала. Все мои знания о себе же самой были скудными. Я осознавала только те прекрасные идеалы, которых хотела достичь, но понятия не имела, какие пути в жизни вели к ним. А сделать неправильный выбор было страшно.

Однажды, когда в очередной раз кусала уголок подушки, заглушая так свои всхлипы, я вдруг поняла, что откладывать разговор с родителями уже некуда и нужно набраться сил, потому что с математикой и физикой мне не по пути. Да, я разбиралась в них, да, могла решить задачи и что-то сообразить, но стать лучшей в этом деле, сделать что-то полезное не смогла бы. Я пыталась вспомнить, как вообще оказалась на физмате. В памяти всплыло массивное папино улыбающееся лицо и его уверенный голос: «Физмат – вот это круто, соцгум тебе на фиг не нужен!» А мне так хотелось быть крутой и классной, чтобы родители гордились мной, что я даже не спросила себя, к чему у меня лежит душа.

Но тогда она особо ни к чему и не лежала. Я предпочитала гулять с Леной и нашими мальчиками, не задумываясь о будущем. Поэтому что соцгум, что физмат – было все равно. А что сейчас? А сейчас на меня преданно смотрели со стены десятки фотографий. Лучшие из них я сделала благодаря Дмитрию Николаевичу. И именно эти мгновения XXI века увидят через сто лет другие поколения. Увидят и подумают: «Ух ты, так у них тоже была жизнь…» Пусть ученые-физики трудятся над машинами времени в своих лабораториях. Пока науке недоступны скачки между веками, я хотела сохранять века уже сейчас, хотя бы на фотоснимках.

Честность с собой принесла мне облегчение только на минуту, а потом мои мучения усугубились. В воображении снова мелькнуло папино лицо: «Ну что это за профессия, Вер? Фотограф… И куда ты с этим? Нет, жизнь, конечно, твоя, но все-таки…» И вот это его «но все-таки» хуже всякого неодобрения, потому что страшно делать первые шаги в неизвестность без поддержки.

А еще в такие бессонные, полные тревоги ночи сложно скрыться от столь большого и яркого чувства, как любовь. Копаясь в себе, я больше не могла игнорировать этот прожектор, который светил прямо на мои чувства к Марку. И от этого мне было вдвойне тоскливее. Желая жить по законам чести и достоинства, уже на заре жизни я их нарушила. Неприятно! Меньше всего мне хотелось обнаружить в себе склонность к такой подлости. Ведь если так легко остыли мои чувства к Пете, моему чудесному Пете, чего вообще сто́ит то, что происходит в моем сердце сейчас? А как в будущем? Как мне строить семью с такими наклонностями? И все же Марк… Дорогой Марк. Я не знала, как быть. Больше всего на свете мне хотелось услышать ответное признание. Но если он рассмеется в ответ? Как мне потом смотреть ему в глаза?

А Петя? Я искренне уважала его. С ним случился мой первый поцелуй. И мне было стыдно перед ним за свое непостоянное сердце.

«И все-таки вдруг надо потерпеть, переждать? Самые яркие чувства – самые обманчивые. Нужно остыть немного. Подумать, – говорила я себе, а потом начинала причитать: – Ну как я только угодила в такую ситуацию! Я никого не хочу обижать. Оба они стали мне друзьями. Но что мне делать со своим сердцем?»

* * *

Будильник противным писком проник в мой уставший мозг, и я с усиливающейся истерикой поняла, что начался новый круг давно изученного ада.

Наверно, это была пятница, когда я не смогла встать с кровати – так истощилось мое тело. Родители, видя мои мучения, отнеслись к моим невысказанным переживаниям с пониманием, будто на секунду увидели в моих уставших глазах себя прежних, молодых, семнадцатилетних. Они разрешили мне отдохнуть дома. При свете дня все ужасы ночи отступили, и, едва закрыв глаза, я задремала.

В следующий раз я проснулась уже ближе к вечеру. Будильник напоминал, что сегодня репетиция вальса. Эти тренировки нам строго-настрого запретили прогуливать. Танцевать вальс, осознавая свои чувства и необходимость их скрывать, было тяжело.

Наскоро собравшись, я прибежала в школу и успела как раз вовремя.

– Начинаем! – сказала преподаватель.

Марк протянул мне руку уверенным расслабленным движением. В тот день мы танцевали, близко прижавшись друг к другу телами. Я могла ощущать, как опускается и поднимается его грудь, его дыхание щекотало мне висок. Приятная истома разлилась по всему телу. Мы танцевали и танцевали… Необычно было такое единение, я не могла объяснить себе происходящее, только чувствовала нечто приятное и хрупкое между нами.

Так странно, что две недели мы и шага без запинки не могли сделать. Мы не чувствовали друг друга. А теперь… привыкли? Что случилось с нашими телами? С нами?

«Этой ночью я мысленно призналась ему в чувствах, может, он это ощутил?» – думала я, изучая взглядом лицо Марка.

Музыка остановилась. Преподаватель что-то объясняла другим парам, а мы не размыкали рук.

– Плохо сплю. – Я зевнула, чтобы вежливо разомкнуть наши объятия.

– Я тоже, – отозвался он.

И правда. Под глазами у него залегли круги.

Мы посмотрели друг на друга. Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но в его мелькнуло что-то мучительное и больное.

«И все-таки, – подумала я, – если прямо сейчас я скажу: “Я влюбилась в тебя”, – что ты ответишь мне?»

Не знаю, отразился ли мой вопрос на моем лице или, может, в отчаянии моего взгляда, но Марк растерянно пожал плечами, будто на секунду опешил, а потом отвел взгляд. Его тут же окружили друзья, и он усилием воли стал обычным, веселым и беззаботным.

Домой мы возвращались вечером, часов в шесть. Были я, Петя, Марк, Катя, Света и еще несколько ребят из класса. Мы создавали столько шума, шутя и смеясь, что некоторые прохожие недовольно оборачивались. Мне из-за этого было стыдно, но я не подавала виду.

Марк завел нас в парк. Девочки сели на скамейку, мальчики встали вокруг. Не помню, о