Сильверсмит - Л. Дж. Кларен

— Но все равно стоит быть осторожными. Большинство в Нириде слышали пророчество Кристабель. Возможно, Молохай тоже. Любые подозрения о тебе могут быть опасны. Главное — не привлекать внимания, — Джемма вздохнула. — Поэтому и лошадей использовать нельзя, если только по крайней необходимости. Их сложно спрятать, да и следы остаются. Жаль, конечно, а то бы уже добрались до Бриннеи, и моя задница не горела бы огнем.

Финн тихо фыркнул, сложил карту и убрал ее в карман потертой коричневой куртки.

Я и не думала о лошадях. Видела их только на рисунках. Добавила их к списку вещей, которые хочу однажды увидеть, потрогать, может, даже оседлать, прежде чем отправиться в пещеры Уинтерсона. Представь только, как неловко будет, если я, их королева, не умею ездить верхом.

— Черт.

Мы все услышали голос Каза и повернули туда, куда он смотрел. Из-за камней доносился топот — уверенные, тяжелые шаги. Это был Гэвин, вернувшийся с охоты. Промокший до нитки, рубашка плотно обтягивала его широкие, могучие плечи и руки. При виде его у меня на миг перехватило дыхание — или перехватило бы, если бы не отвратительно завораживающее зрелище: через плечо он нес огромного мертвого зверя.

Благородного оленя. С рогами.

Он убил взрослого самца и тащил тушу на себе неизвестно, сколько часов и миль.

Я мысленно выругала себя за то, что мне это… понравилось.

Он поднял оленя над головой и с легкостью, будто тот ничего не весил, швырнул тушу на землю. Глухой, отвратительный шлепок прокатился эхом. Потом Гэвин посмотрел прямо на меня — только на меня — и сказал:

— Этого должно хватить тебе на несколько приемов пищи.

Он опустился на одно колено рядом с тушей и вынул из ножен длинный, опасно блестящий нож.

— О, черт! — зашипела Джемма. — Клянусь всеми сыновьями и дочерьми Суссеро, если ты сделаешь это прямо здесь и сейчас, я тебя убью и…

Гэвин с нечеловеческой точностью рассек брюхо оленя. Джемма и Эзра застонали в ужасе, когда он начал вынимать внутренности и отбрасывать их подальше, прочь от лагеря.

— Похоже, Суссеро сам с тобой разберется, если ты и его не убьешь, — Каз хмыкнул, подталкивая Джемму ближе к Гэвину.

Она закатила глаза и зажала рот ладонью, сдерживая тошноту. Вряд ли одному из двенадцати древних богов будет до него дело, даже если бы он смог добраться до кого-то из его, как говорили, многочисленных отпрысков.

Каз остался рядом со мной, и мы вместе наблюдали, как Гэвин потрошит, снимает шкуру и, наконец, подвешивает тушу на веревке к длинной острой глыбе, торчащей из скальной стены. Я смотрела, понимая, что должна бы уметь делать все это сама — добывать, разделывать, готовить мясо. Все же это зрелище было… жестоким, но в его движениях было что-то обыденное — рутинное, будто он сотни, может, тысячи раз делал это ради выживания.

Я следила, как кровь вытекает из туши, вспоминая, как Филипп когда-то говорил о необходимости «очистить» добычу. Думала, что при виде крови у меня перехватит дыхание, но нет. Это было другое. Да, мясо, кровь, смерть — все это было жестоко, но сейчас это значило выживание. Может, потому, что он был рядом, или просто потому, что я больше не была одна.

Я не боялась крови, не могла себе этого позволить, не теперь.

И, наверное, именно поэтому он делал все это у меня на глазах. Он знал, что я должна это увидеть.

Но все же одно зрелище не давало покоя — глубокий разрез на шее оленя. Последний удар. Там, где Гэвин положил конец его мучениям.

Я вздрогнула, когда Каз обнял меня за плечи. Он слегка сжал, подмигнул и прошептал мне на ухо:

— Всегда любопытно наблюдать, как самцы метят территорию.

Я раскрыла рот, чтобы спросить, что он имел в виду, но он уже отошел.

— Останемся здесь на день, — объявил Гэвин, не обращаясь ни к кому конкретно. — Похоже, дождь скоро кончится.

Он повернулся ко мне с руками все еще в крови.

— Когда прояснится, выйдешь на улицу. Будем тренироваться. Возьми нож.

И действительно, через двадцать минут дождь стих. Я торопливо проглотила завтрак — остатки хлеба и вяленого мяса из Фрейберна — и, проходя мимо подвешенной туши, задержала на ней взгляд.

Гэвин все еще был влажным, когда я его нашла. Темные, чуть волнистые волосы, доходившие до плеч, были стянуты в узел на затылке и открывали новые, едва заметные шрамы, на которых мой взгляд задержался дольше, чем следовало. Он был чист — ни следа оленьей крови ни на руках, ни на одежде. Сколько же нужно умения, чтобы убить, донести и разделать зверя, запачкав при этом только ладони…

Меня пробрала дрожь.

— Я принесла нож, — сообщила я. — Как ты и просил.

Он поднял глаза и одарил меня своей любимой полуулыбкой.

— Хорошая девочка.

Мое тело сжалось, будто в кулак. Я сглотнула и постаралась направить это напряжение куда-то… в злость. Ненужную, но полезную.

— Значит, мы остаемся здесь только для того, чтобы ты мог весь день гонять меня до изнеможения?

— Не весь день, — усмехнулся он. — Утро уже прошло, ты его проспала.

— Ну, значит, весь оставшийся день.

Он пересек расстояние между нами в четыре спокойных, длинных шага и уставился на меня сверху вниз.

— Что? — огрызнулась я, выпрямляясь.

— Я убил для тебя разъяренного оленя, а получаю вот это? — его губы дернулись.

Сволочь. Он специально меня заводил.

— Я тебя об этом не просила, — парировала я. — И ты сделал это для всех нас, а не только для меня.

— Правда? — тихо, с усмешкой, протянул он.

Мои ноздри вздрогнули. В голове отозвались слова Каза. Самцы метят территорию. Вот значит, кем я для него была?

— Почему ты так не переносишь Каза? — выдохнула я.

Он приподнял бровь, молча ожидая продолжения.

— Он мой друг, и тебе это не нравится.

— Каз — бабник, который только и мечтает залезть мне под кожу.

— Он женат, и у него скоро будет ребенок.

Гэвин коротко, без капли тепла рассмеялся.

— Жаль, что ты наивна до такой степени, что думаешь, будто это кого-то останавливает.

— Это у тебя проблемы, не у Каза, — бросила я, сжимая кулаки. — К тому же он гораздо старше меня.

Мышца на его крепкой челюсти дернулась — верный знак ярости. Я поняла, что попала в цель.

— Я старше Каза, — процедил он.

— И что с того? — парировала я.

— Сегодня ты дерзкая, — в уголках губ мелькнула ухмылка, не веселая, а злая. — С какой