Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Но, госпожа, — Сун Ланьчжи поспешно склонилась в пояс, голос её дрожал, — прошу вашей мудрости и справедливости! Все поля, все дома, что были на мужа записаны, давно ушли на уплату долгов. Где уж тут говорить о каком-то богатстве? Я ведь и соврала ей, сказав, что с лавок идёт хоть какая-то рента — всё лишь чтобы она не горевала. На деле… — голос её совсем стих — …всё, чем она живёт, это деньги, что я днём зарабатываю в писчей школе, переписывая книги за учеников.

Старая карга, выслушав это, вцепилась в грудь и заорала так, что, казалось, рухнут стены:

— Брехня! Сплошная ложь у этой стервы! Мой сын был богат, как сам хоу Бэй! Разве могло не остаться ни крохи?! Всё она потихоньку заграбастала! А мне, матери, что досталось? Кости да похлёбка из вчерашних объедков! — Она рухнула на пол, заламывая руки. — О, несчастный мой мальчик! Ни наследника не оставил, ни покоя! Всё растерял, связавшись с этой ведьмой! Ах, судьба жестокая!

Мин И не шелохнулась, только слегка подняла ладонь, и один из писцов мгновенно шагнул вперёд.

— Не спешите хоронить правду, — её голос прозвучал мягко, но безжалостно. — Сейчас я прикажу поднять их родовое досье. Там чётко указано, что и кому принадлежит. Все шесть городов после объединения перерегистрированы: дома, поля, лавки — всё внесено в общий реестр. Я тогда ещё не поняла, зачем Его Величество настаивал на этой переписи. Но вот — пришёл её черёд сослужить добрую службу.

Регистрационная книга Сун Ланьчжи, находившаяся в то время в Либу — ведомстве, ведавшем назначениями и учётами, — была быстро доставлена по приказу Мин И. Бумаги передали ей в руки с почтительным поклоном, и она лично начала перелистывать страницы.

Изучив всё досконально, она хмуро покачала головой — в документе чётко значилось: за Сун Ланьчжи не числилось ни домов, ни полей, ни лавок. Даже дворик, в котором она жила сейчас, значился как арендуемое жильё.

— Это потому что она утаила! — закричала старая, лицо её покраснело, голос надсадился от рыданий. — Она! Всё спрятала! Ах, мой бедный сынок, бедняжка мой! Он ведь перед смертью только и думал, как бы мне, старой, жилось не худо! А теперь? Всё пропало, ничего не осталось, даже одежды приличной на ней нет — всё пропитала, всё разворовала!

Сун Ланьчжи вздрогнула, лицо её побледнело, но тут же на нём проступила суровая решимость. Она устало, но отчётливо сказала:

— Довольно. Хватит мне взывать к памяти покойного, как к дубу, под которым удобно плакать. Сегодня, коли уж на то пошло, я выйду отсюда с пустыми руками. Всё, что имею при себе, всё, что носила на себе, — всё оставляю вам. Этот двор, пусть он рухнет, и даже эти одежды…

С этими словами она стала снимать верхнюю одежду, оставшись в одной тонкой нательной рубашке, сквозь которую проступали ссадины на плечах от тяжёлой работы. Её спина выпрямилась, как у воительницы, и голос зазвучал как сталь:

— Берите. Всё. Только не смейте больше моё имя полоскать в слезах и проклятиях. С этого дня, я с вами — никто.

Как только верхняя накидка Сун Ланьчжи коснулась земли, старая с жадностью метнулась вперёд и схватила её, будто боялась, что ценность этой одежды исчезнет, стоит ей пролежать лишний миг. Суетливо вывернув рукава и карманы, она радостно выкрикнула:

— Ага! Двадцать серебряных! Я ж говорила! — И с торжествующим лицом смачно плюнула в сторону Ланьчжи. — Ишь, всего столько осталось… а остальное-то где? Наверняка в доме припрятала, думала, не найду?

Сун Ланьчжи опустилась на колени, выровняла спину и, по всем правилам, поклонилась ей в последний раз. Её голос был ровным и ясным:

— С этого дня, по закону и с печатью, я более не женщина из семьи Лю. Смерть или бедность, богатство или одиночество — отныне всё, что случится со мной, к вам более не имеет отношения. А этот поклон — в благодарность за то, что вы родили доброго человека. Он был достоин памяти.

Старуха фыркнула и, не удостоив её ответом, развернулась и ринулась к себе в комнату. Она шарила и рылась, словно разъярённый хорёк, и в конце концов нашла небольшой свёрток, спрятанный под тремя слоями старого одеяла. Развернув тряпицу, с торжествующим возгласом вытряхнула на ладонь пол ляна золота.

— Вот оно! — завопила она. — Чистенькая, честная, а сама заныкала! Пол ляна! А мне вместо мяса — одни похлёбки… Ах ты ж змеюка подколодная!

Сун Ланьчжи молча наблюдала за этим, и лишь спустя несколько ударов сердца спокойно произнесла:

— Эти деньги были на тваши лекарства.

— Ты ещё смеешь говорить, что я больная?! Проклинаешь меня?! — зашипела старая, зажимая золото в ладони, будто это был последний кусок её достоинства.

Но Ланьчжи больше не слушала. Она стояла прямая, с обнажёнными плечами, как будто сбросив не просто одежду, а всю тяжесть, сковывавшую её долгие годы. С этого дня — она была свободна.

Не обращая больше внимания на вой, доносившийся из глубины дома, Сун Ланьчжи молча шагнула за порог. Обречённый, но гордый силуэт её фигуры сливался с вечерним воздухом, в котором будто остался только звон разорванных цепей.

Бай Ин, державшая в руках плащ, тут же подошла и мягко накинула его ей на плечи. Только тогда Ланьчжи словно очнулась от наваждения, вздохнула и низко поклонилась Мин И:

— Простите, госпожа, что вы стали свидетелем столь постыдной сцены… Но скажите, зачем вы пришли сегодня? По какому делу?

Мин И неспешно зашагала рядом, уголки её губ тронула едва заметная улыбка.

— Да так, ничего особенно важного, — ответила она почти небрежно.

— Понимаю… — Сун Ланьчжи согласно кивнула, но в душе уже вовсю строила планы: «Вернусь в книжную палату, расстелю подстилку, буду переписывать тексты. И деньги будут, и крыша над головой — всё, что надо для начала».

Но не успела она договорить свою мысль, как Мин И добавила, спокойно, словно говоря о погоде:

— Просто в Либу освободилось место придворного сановника. Вот я и подумала, почему бы не пригласить тебя занять его.

В этот момент из ближайшей лавки с пирожками кто-то поднял крышку с паровой кастрюли, и густой ароматный пар окутал улицу. Лицо Сун