Волаглион. Мой господин. Том 2 - Софи Баунт

Иларий поджимает губы.

— Прости, детка, я не это хотел сказать, я... да пойми же ты, не могу я быть с тобой!

В расстроенных чувствах он делает шаг назад. Садится на пол. И теряет сознание. Затем поднимается, держась за голову, и с отвращением рассматривает на себе серую одежду.

— Прошу, скажи, что ты вернулся.

— Зачем ты так, Рекс? — расстроено спрашивает он.

Я моргаю.

— Ты недоволен?

— Это я позволил ей с тобой поговорить. А ты... — он вздыхает. — Слушай, я хочу, чтобы Илария успокоилась. Она разрывает мою голову! Дай ей то, что она хочет! Переспи с ней!

— Ты спятил?!

— Она не перестанет. Она упряма. А ты ей очень нравишься. Настолько нравишься, что я не могу ее контролировать. У нас был уговор, что в доме буду жить я, а не она. Но когда появился ты, Илария как с цепи сорвалась! Она рвётся из меня, подавляет мою личность, понимаешь? Ее чувства настолько сильны, что перекидываются, и я начинаю их транслировать! А я натурал, Рекс! Да, может, я и люблю всякие женские штуки, но это не значит, что мне нравятся мужчины!

— Я не буду с ней спать!

— Тебе сложно, что ли?

— Лари, во-первых, ты для меня мужчина в любом теле теперь, я не смогу это подавить. Во-вторых, как я понял, вы оба всегда в сознании, а значит, когда я буду заниматься любовью с Иларией, ты тоже будешь это видеть... и помнить. В-третьих, не по пути нам с твоей Иларией.

— Ты меня не слушаешь! — злится он.

— Ты рехнулся!

Он падает без сознания. Ну, нет! Ну твою мать! Опять она.

— Побудь со мной хоть один раз, — просит Иларий. Только вот это не он, а Илария. — Неужели я настоящая тебя совсем не привлекаю? Нам будет хорошо.

Может, биться затылком о стену, пока не сдохну от потери крови?

С ужасом понимаю, что одна его рука на моем ремне, он притягивает меня к себе. В следующий момент (о боги, о боги, какое счастье!) его отвлекает скрип двери.

— Ух ты... — долгожданный гость соизволил прибыть. — Много чего ожидала увидеть, но не это.

Сара опирается о стену и хохочет:

— Кричишь, точно свинья на бойне, Рекси.

— А что мне остается?! Я не могу пошевелиться, сучка ты рыжая! Отпусти меня!

Иларий топчется на месте, после чего, как истинная девчонка, убегает вон.

— Отпустить? — усмехается ведьма. — Н-е-е-т, ты еще недостаточно обдумал свое поведение. К тому же Лари обидел. Знаешь, когда я его убила, он и то радостней выглядел.

— Его? Или ее?

— А это важно?

— Да, когда тебя домогаются! Он совершенно спятил. — Я начинаю заикаться. — Требует, чтобы я переспал с ним... с ней.

— Требует?

— Илария хочет влюбить меня в себя!

— И?

— Она в теле моего друга! Я не могу воспринимать ее девушкой теперь!

— Да ты гомофоб, — хихикает она.

— Вынужденный!

— Бро-о-ось. Не преувеличивай. Выдохни. И прими.

— Требовать принять то, что не принимается здоровым человеком — это насилие в чистом виде!

— Нельзя смеяться над чужими мечтами, Рекси.

— Поразительно! Когда не надо, ты сама добродетель, а в остальное время — гребаная стерва.

— Передавай крысам привет, — подмигивает она и закрывает дверь. — Они сожрали троих заключенных. Те еще каннибалы.

— Стоять!

Сара нехотя поворачивается.

— Что сделать, чтобы ты освободила меня?

— Честно? Не знаю. Вообще, у меня дикое желание тебя прибить, но увы... нужно потерпеть недельку.

— От ненависти до любви один шаг. Мы на верном пути.

— Уж что мне в тебе нравится, так это оптимизм, Рекси, — лопочет она и опять норовит уйти.

— Сара, прости меня! — кричу вслед.

Ведьма останавливается в дверях, но голову не поворачивает, и я продолжаю:

— Я виноват. Очень виноват. Но пойми и меня, да ты и сама понимаешь, почему я так себя веду. Слабость. Бессилие. Отчаяние. Человек, который уверен в своих силах, который не боится — не кричит от бессилия. А я на дне. Я стараюсь до тебя докричаться, но ты не слышишь! Поставила на мне крест!

Ведьма не оборачивается и не отвечает, лишь неподвижно застывает спиной ко мне, но я замечаю, как она сжимает наличник двери до белых костяшек.

— Прости за то, что разгромил башню, мне очень стыдно. И за картину прости. Она много для тебя значила, да? Девочки на картине... они кем-то тебе приходятся, я давно это понял. Кто ее рисовал? Может, позвать художника, чтобы восстановить ее?

— Я нарисовала ее, — Сара поворачивается, и я готов поклясться, что ее глаза увлажнены, — можешь не распинаться.

— Кто на ней?

— Неважно.

— Мне, правда, жаль.

— Мне тоже.

— За картину?

— За то, что не могу помочь.

Хочу вопить «можешь!», но сдерживаюсь, хотя этот вихрь разрывает изнутри.

— Мы оба пленники. Я понимаю.

Сара подходит и гладит мою щеку.

— Мне даже будет тебя не хватать.

Я теряюсь. Неожиданное заявление. Ладно бы в шутку, так нет — Сара говорит это с похоронным видом.

— Хотел бы сказать то же самое, однако, моя душа будет уничтожена. Может, все-таки отопрешь кандалы?

Она размышляет, поглаживая подбородок.

— Ты пробовал произносить еще какие-то заклинания из книги? Кроме того, которым освободил себя от заклятия, а оно ведь сработало, что удивительно. В тебе живет сильная магия даже после смерти. Странно, что ты ее не чувствовал всю жизнь.

— В детстве со мной иногда творилось странное. Но отец выбил из меня любые наклонности.

— Есть одно заклинание... мучи-и-ительное. Особенно смерть от него. Человека словно поджаривают на электрическом стуле. Заклинание грозовых разрядов. Научить?

— С чего такое предложение?

— Научный интерес.

— Ладно...

— Ты должен четко произнести «ferox fulgur percutiens, accipe meam potestatem» и представить, как энергия клубится у тебя в груди, а потом окутывает жертву, разлагая ее электрическими разрядами.

— Я ни хрена не запомнил.

Сара закатывает глаза, разворачивается и движениями пальцев вырисовывает заклинание на стене.

— Прошу, — улыбается она, шагая спиной к двери. — Ах да. Твои кандалы запечатывают магию. Любые заклинания возвращаются к тебе ударом. В общем, хорошего вечера.

Дверь за ней захлопывается. И