Накануне измены - Анна Томченко

Это чудовищно больно.

Противостоять.

И вдвойне противостоять самому себе, потому что чувствовалось, как будто бы у меня жилы рвались, каждая мышца получала в секунду тысячу иголок. А сердце лихорадочное, не знающее, как себя повести в этой ситуации просто билось. Хотело разломить клетку, вырваться наружу и бежать, бежать за ней.

Я запрещал себе шевелиться, мог только сжимать пальцы в кулаки и с присвистом дышать, как старый туберкулёзник.

Курить так захотелось, задыхаться едким дымом, глотать его так, чтобы через пять, десять сигарет в висках заломило настолько сильно, что счастьем показался бы сон.

А ещё выпить хотелось. Горечь внутреннюю разбавить огнём от вискаря. Я не понял, сколько простоял в растерянности глядя на подъезд. Но все же, превозмогая боль, я закрыл дверь, почему-то звуки были острыми, резкими, они как будто бы отщёлкивались прямо у меня в голове.

Я ушёл в кабинет. Открыл бар. Наплевав на все, пил из горла виски.

И не представлял, что мне дальше делать, какая жизнь меня дальше ждёт, а что будет потом?

В груди клокотало, когда перед глазами встала картинка цветущей весны. И чтоб по дорожкам яблоневый цвет такой лежал, как снег, и мне навстречу шла Даня с трёхлетним мальчиком на руках. Он хватал её за волосы, тянул на себя, а она только усмехалась и поправляла локоны, отбрасывала светлые пряди за спину.

А я стоял, ни жив, ни мёртв, смотрел на эту пасторальную картинку. Понимал, что это не мой ребёнок. Понимал, что она улыбается и без меня. И почему-то мужчину рядом с ней я не видел, он просто фоном существовал, шел где-то рядом, только силуэт, но мне уже хотелось ему голову открутить, шею перегрызть.

Из Дани получилась бы самая нереальная мать, такая, которая своего ребёнка будет холить и лелеять, когда малыш будет плакать, она будет рассказывать сказки, прижимать к себе. И уж точно не станет упрекать в том, что зря родила.

Нет, Даня будет каждый раз со всхлипами говорить о том, что безумно рада, что у неё есть малыш.

Глубокой ночью меня скрутило такой сильной судорогой, что я выл, лёжа возле кровати на полу. Бил кулаками глянцевый паркет, рычал и мне казалось, даже ногти ломал о мелкий рисунок, было физически больно, меня ломало, выкручивало.

Это так я ощущал её уход, у меня словно бы из сердца выдирали куски, как будто бы она его с собой хотела забрать. И, наверное, это правильно, уйти забрав самое ценное, самое нужное и то, что безрассудно тянулось к ней.

Мне казалось, что я безумно сильный, мне казалось, что, черт возьми я буду сидеть под утро в ванне и смывать с костяшек на кулаках кровь вперемешку с мелкой трухой от дерева.

Думалось, что ничего во мне живого не осталось, а оно дрожало, скулило, выло и отчаянно требовало набрать её номер, чтобы просто услышать сонный голос, её мягкие интонации, какие обычно бывали после сна:

— Ванюш, ты уже проснулся, да?

Только она могла прижиматься ко мне ночью и шептать:

— Ты самый лучший, самый заботливый, самый шикарный, самый чудесный муж. Такой внимательный.

Тогда мне казалось, что мне все по плечу. Что я все смогу. Как будто бы она своими признаниями каждый раз заклинала меня. На заботу, на внимание, на любовь.

И, осознавая потерю меня скручивало как наркомана со стажем в двадцать лет: у меня тряслись руки, во рту стояла кисловатая слюна, я облизывал губы и часто шмыгал носом словно бы вот вот получу желаемую дозу, получу, и перед глазами у меня родится радуга.

Я впервые проспал на работу.

Нет, я даже не на работу проспал, я проспал на суд, и поэтому, когда я очнулся, лёжа на полу в ванной, прижимаясь щекой к ледяному кафелю, тело не захотело прийти в норму. Я встать не мог, а в дверь долбили, что-то кричали, мне понадобилось чёртова прорва усилий для того, чтобы просто встать на ноги, а уж о том, чтобы дойти и посмотреть, кто меня так сильно хочет видеть, я даже не буду рассказывать.

Но на пороге стояла Валя, у неё дрожали губы.

— Суд с Дягилевым… — выдохнула она зло, обиженно и нервно. — Вань, ну как ты мог?

— Да похрен, ещё одно заседание назначат и все.

— Но ты никогда, что случилось? Почему?

— Какая нахрен разница? Че ты орёшь?

Валя была хорошим специалистом, тем самым сотрудником, который и приедет, и вытащит из квартиры, и заставит привести себя в порядок, кофе засунет в руку и при этом все проконтролирует.

Мне стоило огромных усилий вытащить её из лап конкурента, я дорожил своей ассистенткой, потому что понимал: лучше не найти, но сейчас она меня так бесила, что хотелось шагнуть вперёд, схватить её за волосы и ударить лицом об стену.

Я поморщился от таких мыслей, от собственного желания, потому что они были нетипичны для меня.

Валя постаралась ещё что-то выяснить у меня, но я только отмахнулся и хрипло произнёс:

— Я с женой развожусь. Так что урегулируй вопрос того, как мы с ней будем разъезжаться. Желательно так, чтобы мы с ней не пересекались.

— Почему, в чем дело?

— Какая нахрен разница? — спросил я, пытаясь попасть ногой в тапок.

— Нет, в чем проблема? Почему вы не должны пересекаться?

Меня покоробил этот вопрос.

Я, оскалившись, хрипло произнёс:

— А тебя это волновать не должно. Я сказал, а ты сделала, помни своё место!

Глава 36

Иван

Валя нахмурилась, но после, проглотив мою грубость, кивнула.

Я ненавидел, когда меня вынуждали проявлять жёсткость и власть, но некоторые вещи надо пресекать на корню, особенно те, когда сотрудники лезут не в своё дело.

Злой, взбешённый разговором с ассистенткой, я сходил в душ, привёл себя в порядок и, выйдя на кухню, увидел, как Валентина пытается договориться с кем-то о переносе заседания, я вскинул бровь, но промолчал. Сам подхватил телефон, который уже был разряжен и, поставив на зарядку, с ожиданием, уставился на экран.

Если бы она дала хоть какой-то намёк, хоть один звонок, сообщение с простой точкой…

Но телефон молчал и были сообщения от клиентов, мать дважды звонила, как будто бы нарывалась на ещё одну грубость.

Я психанув процедил сквозь зубы:

— Поехали в офис.

Развод разводом, а дела никто не отменял.

Плюс ко всему мне хотелось решить вопрос с Даней по поводу совместно нажитого, ничего особо такого мы