Пятая зона пульса - Юля Артеева

— Ни одной девушке это не нужно, знаешь?

— Тогда проверим, Ника. И после обсудим. И, кстати, можешь поменьше говорить о сексе? — передразниваю ее интонацию. — Начинаю думать, что ты смотришь на меня просто как на кусок мяса.

Ника от неожиданности громко фыркает и практически захлебывается искренним хохотом. Стучит меня кулаком в плечо, пока я самодовольно ухмыляюсь.

Но, отсмеявшись, она игриво приподнимает брови и сообщает:

— Да, береги свой цветочек, Погодин.

И приходит мой черед веселиться. Не удержавшись, вместе с нами хихикает и таксист, снова стараясь замаскировать это кашлем.

Уже у клуба, прежде чем спуститься по узкой лестнице в подвальное помещение, я предупреждаю:

— Площадка не очень большая, но зато будет лампово.

— Я… никогда не была на концертах, — неохотно признается Добронравова.

— То есть все-таки девственница?

— Какой же ты придурок, — произносит ласково.

Я пожимаю плечами и подаю ей руку, первым начиная спуск по ступеням. Говорю:

— Мне приятно разделить с тобой первый опыт.

— Погодин!

— Я говорю исключительно о концертах! Никаких намеков.

В небольшом предбаннике такой низкий потолок, что мне приходится пригнуть голову. Говорю секьюрити:

— Мы в списке. Погодин и Добронравова.

Мужчина быстро отыскивает нас в небольшом перечне и ставит каждому на запястье печать клуба.

Веду Нику узкими коридорами до гардероба и затем таким же путанным маршрутом до бара.

— Ты уже был здесь?

— Да, пару раз.

— А почему мы в списке?

— Помнишь, я говорил, что знаю солиста? Мы с Лукой пацанами еще как-то познакомились на соревнованиях, правда, он потом в музыку ушел. Ну и, очевидно, это было верным решением. Будешь что-нибудь?

Киваю на меню на стойке и двигаю Добронравову ближе к себе, пока мимо проталкивается какая-то компания. Место и правда тесноватое, но я всегда видел особое очарование в этих вытертых деревянных полах, столиках, стоящих максимально близко друг к другу, приглушенном освещении и музыке, которая обычно раздается сразу из двух концертных залов: большого и малого. Создает впечатление причастности к чему-то камерному, почти секретному. И делает каким-то свободным, что ли. Здесь можно не строить серьезное лицо, а вести себя как хочется.

— А ты? — спрашивает она.

— Как видишь, я не за рулем. Рассчитывал на пивко.

— Тогда я тоже.

По Нике вижу, что она еще скована и напряжена, но то и дело с любопытством оглядывается вокруг. Надеюсь, когда пацаны начнут концерт, она сможет расслабиться. И мне действительно крайне интересно и приятно разделить с ней этот первый опыт.

Когда я забираю у бармена две запотевшие бутылки, и мы, поднявшись по ступеням, сворачиваем в большой зал, Добронравова спотыкается и бубнит:

— Черт, кто это проектировал? Такое ощущение, что я в Хогвартсе, где лестницы постоянно меняют направление, а помещения возникают из ниоткуда!

Я смеюсь:

— Держись меня, тогда не заблудишься. Я знаю все нужные заклинания.

В большом зале, кажется, недавно был ремонт, и в противоположном конце от сцены есть новенькая барная стойка, которая пока не работает, но о нее очень удобно можно опереться, так что мы встаем именно там. Вместо холодильников и молниеносных барменов за ней пока только стулья, сложенные друг на друга, и я киваю на эту кучу мебели:

— Верю, что парни дорастут до огромных залов, но мне будет не хватать именно этой атмосферы.

— Мне нравится. Гранж и уют, — резюмирует Ника и отпивает пиво. — Так что… ты говоришь, что Лука… Извини, его правда так зовут?

— Нет, это прозвище, — улыбаюсь. — Оно от фамилии. А вообще он Даня.

— Поняла. Значит, он ушел в музыку, а ты?

На ее лице печать осторожного любопытства, а у меня внутри какая-то черная дыра, не торопясь, все органы всасывает. Я за каким-то хреном предложил этой девочке отношения, а сам даже толком не могу рассказать о себе. С кем она будет встречаться? С Лешей Погодиным, который без конца говорит о сексе? Это просто несправедливо.

Я тоже прикладываюсь к своей бутылке, чтобы только выиграть время, а потом, откашлявшись, произношу:

— А я остался в спорте.

Знаю, что ответ крайне скудный, и Ника понимает это тоже. Едва расслабившись, она снова вся напрягается и отводит глаза, спрашивать дальше не собирается, но ей не нравится это.

И тогда, пересиливая себя, я медленно проговариваю:

— Стал мастером спорта по плаванию. Были большие перспективы, но я все просрал.

— Почему?

— У меня… был сложный период. Я тогда неверно расставил приоритеты.

Добронравова касается моего запястья и заглядывает в глаза.

Спрашивает:

— Ты жалеешь?

— Жалею, — признаюсь неожиданно честно.

Ника перемещает руку мне щеку и приподнимается на цыпочки, чтобы потянуться к губам. Умилительно, что на ней сегодня ботинки на толстой подошве, но ей все равно не хватает роста, чтобы поцеловать меня.

Склоняюсь ниже и ловлю несмелый поцелуй. Она меня жалеет. Поверить не могу, она меня жалеет… Девочка, которая, как бы ни пыталась скрываться, одна воспитывает младшего брата, жалеет меня за то, что я по собственной тупости спустил карьеру в унитаз. Кажется, битый небитого везет.

Кладу ладонь на талию Нике и прижимаю ее к себе. Искры летят такие яркие, что я даже через сомкнутые веки их вижу. Целуемся нежно, и я позволяю себе принять все тепло и поддержку, которые она транслирует. Глубоко внутри считаю, что не заслужил, но все равно забираю. Жадничаю.

Отстранившись, Добронравова спрашивает:

— Это можно исправить?

— Все можно исправить, Ника, — хмыкаю.

И тут, к счастью, пацаны выходят на сцену, а люди в зале оживляются и принимаются аплодировать. Я указываю подбородком на группу, чтобы переключить внимание своей девушки.

И это работает, потому что взгляд, который она обращает на сцену, становится до неприличного восторженным. Я даже… немного ревную, пока слежу за тем, как она ловит каждое приветственное слово Дани. А когда он останавливается прямо посреди предложения и просит первый ряд подать ему бутылку воды из упаковки на полу, Добронравова как будто задерживает дыхание. Я был на концертах пацанов и даже один раз летал ради этого во Владик, так что привык к домашней и неформальной атмосфере, которую они создают. Но Нике это явно в новинку.

Поставив бутылку пива на стойку, которую даже не успели толком отшкурить, она вся обращается в слух. Первую песню встречает с таким восхищением, что у меня самого за ребрами разливается что-то теплое и тягучее.

На второй начинает несмело покачиваться, а на третьей уже пританцовывает. Когда слышу первые аккорды движового трека, я толкаю Добронравову плечом и повышаю голос, чтобы докричаться:

— Танцуй! Хочется же.

Она останавливает на мне затуманенный взгляд. Я заметил,