Облик неизбежности - Виктория Павлова

Виктор прижал меня сильнее и презрительно произнес:

— Тебе стоит быть более благодарной. Я твой единственный союзник здесь, по-настоящему заинтересованный в твоем благополучии. Не стоит рубить сук, на котором сидишь.

Мне захотелось плюнуть ему в лицо.

— Зачем же вы так себя утруждаете? Скажите прямо, что вам нужно, и я подумаю, могу ли это дать.

Виктор премило улыбнулся и повел меня на новый круг. Его лицо перед глазами расплылось, а музыка доносилась издалека, словно из соседнего зала. Нужно вынести еще семнадцать минут презрения и лицемерия.

Я пропустила вступление в новый круг, и Виктор тряхнул меня, как тряпичную куклу. Я попыталась вырваться, но он только крепче прижал меня, широко и фальшиво улыбаясь. Злоба и презрение, переполняющие Виктора, превратили его лживую улыбку в гримасу превосходства. Беспомощность словно клеймила меня раскаленным железом, и терпеть это было невозможно.

Я резко остановилась, хотя мы не закончили круг.

— Я могу поехать на летний бал? — как угодно, но танец надо прекратить. Пусть он откажет, главное, чтобы ушел.

— Раз мои дамы хотят бал, — промурлыкал он со злорадной усмешкой, — устроим бал.

Неужели?

Виктор шагнул назад, отпустил талию, но тут же перехватил мое правое запястье. Захотелось рассмеяться, потому что этого хотел Виктор.

— Он пройдет здесь. Я уже дал твоей матери поручение все организовать и разослать приглашения. Незачем куда-то ехать. Пусть все едут к нам.

Разочарование походило на хлесткую пощечину. Отвращение к маркизу вытеснило все остальные эмоции. Неожиданно я поняла, что боюсь его.

— Ты совсем не похожа на свою мать. Но в этом твое очарование, — не отрывая от меня взгляда, Виктор галантно поцеловал мою руку и отпихнул в сторону. — Спасибо за танец. Твои умения улучшаются день ото дня, но не стоит себя переоценивать.

И удалился.

— Фройляйн, вы меня огорчаете, — запричитал над ухом Мартин. — Вы забыли все, что мы учили?

Вот и все. Я получила щелчок по носу и мягкое предупреждение, что из замка нет выхода. По крайней мере, для меня. Мне не выбраться. Что бы я ни придумала, Виктор найдет способ обыграть.

Унижение не испортило радости от этого маленького протеста. Зато я поняла, что у маркиза нет надо мной никакой власти. Я — не Адаберта, обменявшая свободу воли на мишуру. Мне не нужно ничего из того, что он мог бы предложить. Впервые в жизни я испытывала к кому-то такую сильную неприязнь, практически ненависть. Я думала, о таком пишут только в романах, но унижение, досада и злость на Виктора были такими сильными, что у меня потемнело в глазах и выступили слезы.

Выбежав из залы, я направилась к Адаберте. Неужели она окажется настолько бессердечной, что не захочет даже выслушать?

Она сидела за столом и, обложившись журналами и открытками, быстро писала на листке бумаги.

— Мама?

Зачем я так ее назвала? Это вырвалось против воли.

— Милая, я буду занята какое-то время. Нужно столько всего сделать. Представляешь, маркиз предложил устроить бал здесь! Так чудесно! — Затея явно вызывала у нее воодушевление. — Побудь пока у себя. Я подойду, когда освобожусь.

— Мама, я больше не могу тут находиться, — я надеялась на ее снисхождение или хотя бы на то, что она обратит на меня внимание. — Мы можем уехать? Куда угодно, но как можно дальше.

Она подняла на меня изумленное лицо:

— О чем ты говоришь? Разве ты не поняла, что бал состоится здесь?

Я подошла к ней и положила руку на плечо, чувствуя ее недоумение и досаду от моей нерадивой глупости.

— Пожалуйста, помоги уехать, — у меня больше не осталось сил. Если бы я была кувшином, наполненным горечью и гневом, то сегодня туда попала последняя капля.

— Тереза, не глупи, — она раздраженно дернула плечом. — Что за странная идея? Здесь есть все, что тебе необходимо и вовсе незачем куда-то уезжать. Ни одна девушка в здравом уме не откажется от таких возможностей. Тебя нужно подготовить к балу. Я позвоню Густаву и попрошу его сшить тебе новое платье. Иди, подумай над цветом. Я скоро подойду.

Безнадежно. Наверное, она желала мне добра, в каком-то своем извращенном смысле, но все ее цели были целями Виктора. Осознавать ее безразличие ко мне оказалось не так больно, как я ожидала. Я с самого начала понимала, что она играет на другом поле.

Добравшись до своей комнаты, я в бессилии опустилась на кровать. Бороться с унынием и подавленностью становилось все сложнее и сложнее. Два месяца в Хольц-Линдене походили на целую жизнь. Все приятное и любимое, что было раньше, погребено под слоем фальши и равнодушия. Я чувствовала себя раненой птицей.

Ощущение, что нахожусь в театре абсурда, нарастало. Родная мать холодна и равнодушна, отец снова бросил, Виктор же пугал до звона в ушах. Он был хорош на публике, рассчитывая каждое движение, даже если оно казалось ненамеренным. Но его чрезмерная любезность, напускная забота и четко выверенная небрежность наполняли меня ужасом. Я не ощущала в нем человечности. Боялась, что если сегодня он дарит колье, то завтра с точно таким же любезным выражением лица прикажет охране меня застрелить.

Страх сковывал, уничтожая воспоминания о свободе. Я здесь не останусь! Протест внутри рос, вынуждая поднять голову и высушить слезы. Я должна стать сильнее, хитрее и смелее. Буду пробовать раз за разом и, в конце концов, у меня получится.

* * *

Адаберта пришла только на другой день, вероятно, улучив минутку среди хлопот по организации бала. Я бы с радостью не видела ее и дальше. Зато у меня было время подумать над дальнейшими действиями. С порога она торжественно заявила, что бал назначен на двадцать пятое июля и у нас есть всего три недели, чтобы подготовиться.

— Мне нужна библиотека, — сообщила я ей, отворачиваясь от нового бирюзового великолепия в пол. Серьги и брошь в тон прилагались.

— Библиотека? — удивилась Адаберта. — Зачем? Тебе нужны Мартин и Густав, а вовсе не библиотека.

— Я совершенно ничего не знаю о балах и танцах. Хочу прочитать. Раз я владелица замка, разве я не могу посетить библиотеку?

Адаберта