Преданная. Невеста - Мария Анатольевна Акулова

Поэтому всю субботу я читала. Писала одну из обязательных работ. Созвонилась с мамой. Листала вакансии на сайтах юрфирм.

Тупо сидела на диване и смотрела в одну точку. Во время нового всплеска злости заказала себе же красивые цветы. За его деньги, ясное дело.

Не знаю, зачем они были мне нужны. Эмоций хватило на двадцать минут. А потом мне стало с ними тесно. Выкинуть свежие розы рука не поднялась бы, пришлось натягивать на задницу легинсы, поверх топа — толстовку, собирать волосы в хвост и снова бежать.

Вдыхаю влажный воздух еще глубже. Выталкиваю его из легких вместе с болью, обидой, злостью. Парадоксально, но меньше этих чувств не становится. Освободившееся место тут же заполняется новой порцией. Грустно, но и любить его меньше я тоже не могу. Отвлечься не выходит.

Выезжать в центр, искать себе компанию совсем не хочется. Как не хочется ни вкусно есть, ни смотреть интересный сериал.

Эмоции не вызывает почти ничего. Только он. И то… Вызывает и высасывает.

За сегодня я несколько раз отписывалась в ответ на его «заботу», что чувствую себя неплохо, но нагретый под лампой градусник показывает тридцать семь и два.

Тарнавский — не из тех, кто будет сюсюкать и сверх меры жалеть. Мне раньше это очень в нем нравилось. Я видела в этом мужскую настоящесть. Теперь — безразличие. Отчасти обидно. Отчасти даже рада.

Выбегав все оставшиеся в организме силы, поворачиваю в сторону дома.

Плетусь с чувством неповторимой легкости в ногах. Поднимаюсь на свой этаж пешком. Спина мокрая. Пальцы рук холодные и даже влажные, как и нос.

Вот теперь я правда могла бы заболеть, но, боюсь, не с моим счастьем.

Звеню ключами, ища тот самый. Визуализирую горячий душ, чай с мелисой, убойный сон. Но ступаю на последний пролет на пути к своей квартире, поднимаю взгляд и застываю. Потому что…

— П-привет, — заикаюсь и опускаю глаза, не выдерживая концентрации внимания судьи на своем лице.

Сердце моментально взводится. Я борюсь с поднявшим голову стыдом. Не люблю врать.

Вслед за ускорившимся сердцебиением — тугая боль. Я думала, не приедет. А он…

Вдыхаю глубоко, решительно поднимаюсь выше. Улыбаюсь даже. Хотя Слава — вообще нет.

Смотрит на меня неприкрыто. Мне кажется, даже температуру взглядом замеряет. А там… Тридцать шесть и шесть.

— Привет говорю. Ты зачем приехал? Я же болею, — натягиваю толстовку на подбородок и губы. Отодвигаю бессловестного гостя и скрываю дрожь в пальцах, засовывая ключ в замок.

Он на секунду сжимает в своем кулаке мою свободную руку. Дергаюсь.

— Аж холодом веет. Ты адекватная?

Сжимаю губы. Раздуваю ноздри.

Смотрю в деревянную дверь и думаю, что ответить. Сдерживаю себя. Оглядываюсь и хлопаю ресницами:

— Я мусор выносила, — произношу ласково. Тарнавский в ответ хмурится.

— Бак в двадцати метрах от подъезда, Юль, а я уже двадцать минут тут стою.

Сердце обрывается. Щеки вспыхивают, хотя и правда холодные.

— Ты меня в чем-то подозреваешь? — Задаю вопрос, который, возможно, должен был бы возникнуть позже. По глазам вижу: уже, блять, да. Но он их прикрывает. Я отмечаю, как подрагиваю длинные ресницы. Длиннее моих. Завидую.

Я, наверное, во всем ему завидую. Хочу быть такой же, но родилась другой.

Слава открывает глаза, сам берется за ручку и тянет мои двери.

— Давай в квартиру зайдем. Если можно, конечно.

— Конечно, можно.

Я вхожу первой. Он — за мной.

Стягиваю в коридоре толстовку, оставаясь в одном топе. Снимаю кроссовки. Все это — под наблюдением.

«Раздевайся» и «чувствуй себя, как дома» язык не поворачивается сказать.

Если ты снова потрахаться — мимо.

Вот это сказала бы. Но вроде бы нельзя.

Обхожу Славу на пути в ванную. Включаю горячую воду и долго мою руки. Они правда холодные. Отогреваю.

Смотрю на себя в зеркало и продумываю план действий.

Искренняя Юля из последних сил что-то там хрипло кричит. Он приехал. Он заботится.

Он подлец, а ты дура, Юль. Успокойся уже.

Вытирая руки, выглядываю из ванной.

Моментально встречаюсь глазами с Тарнавским. Ощущаю исходящие от него сомнения и недовольство.

— Ты можешь тоже руки помыть. Ты меня трогал. И ручку. А я окно пока открою, чтобы проветрились мои бациллы.

Выпалив свою разрешительную речь, захожу в гостиную. Хочу перестать чувствовать взгляд затылком и лопатками. Приближаюсь к окну и открываю настежь. Понижаю комнатную температуру до уличной. Тюли поднимает ветер.

Слышу шаги. Оглядываешь.

На хую он вертел мои предложения.

Заходит следом. Взгляд гостя тут же упирается в цветочную корзину.

Я выбрала сто сочных бордовых роз. В голове на повторе крутится не произнесенное: «нравится? Ты подарил».

Запоздало думаю: надо было еще записку какую-то придумать двузначную.

А вот стыда… Ноль целых ноль десятых. Всё складывается лучше некуда.

Судейский подбородок поднимается. Взгляд тоже. Я без страха смотрю в ответ. Хочется вызов бросить, но этого делать нельзя. Я должна оправдываться.

— Это Лиза. Я написала, что приболела…

Он хмыкает. Ведет головой, то ли мотая, то ли кивая. Непонятно вообще. Понятно, что можно не продолжать.

— Извини. В отличие от Лизы, я без цветов.

Снова смотрит на них. Взгляд зависает. Думает. Потом на меня. Еле заметно прищуривается и делает шаг ближе.

— Температуру померяешь, Юль? — Спрашивает, заранее, мне кажется, зная ответ. Конечно, нет.

— Да я градусник разбила. — Отмахиваюсь, импровизируя. — Его и выносила. Но горло болит, — сжимаю кулак, прикрываю рот и кашляю. — Не подходи лучше, Слав. Заражу же, а у тебя заседания.

Он останавливается посреди комнаты, а я начинаю по ней передвигаться.

Подхожу к цветам, приседаю на корточки и вдыхаю. Глажу лепестки.

Пытаюсь зажечь взгляд. Они правда такие красивые…

Перевожу его на Тарнавского и как бы мягко журю:

— Ты зря приехал. Я привыкла одна болеть, за мной не надо ухаживать. Или ой… Извини, глупости говорю. Может ты по работе, а я…

Поднимаюсь и отхожу подальше.

Торможу, слыша тихое:

— Юль…

Оглядываюсь.

Ветер заносит в комнату тревогу. Тюль продолжает трепетать. Я внутри тоже. Еще усугубляю, но уже боюсь.

Мое:

— Что? — Получается сдавленным.

Слава несколько раз молча моргает.

— Накинь что-то. Ты голая. И мокрая.

— Мне нормально.

Ноздри Тарнавского раздуваются. Он любит послушание. Но вынужден глотать.

Опускает взгляд на розы. Смотрит на них. Игнорирует мое:

— Может чай?

Подняв, сводит брови. Я вижу, как сжимает-разжимает кулак.

— Ты телефон не теряла? — Спрашивает миролюбиво. Только я-то знаю, почему. И к чему.

Господин судья залез туда, где слово «доверие» употреблять уже неуместно. Не чтобы